Сергей Шаповалов – Тень за минаретом (страница 3)

Кемаль повернул её к себе. Чёрные глаза смотрели прямо, без тени сомнения. Он что-то сказал по-турецки — тихо, вполголоса, — и хотя она не поняла ни слова, смысл был ясен.

Она не сопротивлялась. Может быть, оттого, что хотелось свободы — той самой, о которой она читала в книгах, но никогда не пробовала на вкус. Может быть, оттого, что хотелось сделать наконец что-то неправильное, глупое, безрассудное — наперекор матери, наперекор Серёже, наперекор всей своей благополучной, распланированной на годы вперёд жизни.

Это случилось там, у водопада, на траве, под шум падающей воды. И после, лёжа на спине и глядя в небо — бесконечно высокое, бледно-голубое, чужое, — Елена чувствовала не стыд, не раскаяние, а странное, пьянящее чувство свободы. Как будто она перешагнула через невидимую черту и теперь дороги назад уже не было.

Они пробыли у водопада до заката, а потом ещё дольше — Кемаль разжёг костёр, достал из рюкзака лепёшки, сыр, помидоры, бутылку ракы. Он пил из горлышка, предлагал ей, и она тоже пила — впервые в жизни, анисовая водка обжигала горло, туманила голову. Они сидели у огня, и Кемаль рассказывал — теперь уже без обычной своей улыбчивости, серьёзно, даже мрачно. Он говорил о своей семье, о деревне, об отце, который держит дом в кулаке, о матери, которая никогда не смеётся. Говорил, что хочет вырваться, уехать в Стамбул, а может, и дальше — в Европу. Говорил, что туризм — это клетка, что он ненавидит отели, ненавидит туристов, ненавидит эту вечную улыбку, которую приходится носить, как маску.

Она слушала — и впервые за долгое время чувствовала, что слушает живого человека. Не функцию, не роль, не жениха из хорошей семьи, не отца с его деловыми интонациями. Живого. С болью. С ненавистью. С мечтой.

Уснули они там же, у костра, на старой куртке Кемаля.

Утром, когда солнце поднялось над ущельем, Елена проснулась с головной болью и странным чувством нереальности происходящего. Кемаль уже не спал — сидел на камне, курил, смотрел на водопад. Увидев, что она проснулась, он улыбнулся — но теперь в его улыбке ей почудилось что-то другое. Не радость. Скорее, удовлетворение. Как у охотника, проверившего силки.

— Пора ехать, — сказал он. — В отель. Твои, наверное, ищут.

Обратная дорога была другой. Солнце палило уже всерьёз, воздух дрожал над камнями, мопед ревел, переваливаясь через ухабы. Елена сидела позади Кемаля и думала. Думала о том, что произошло. О том, что теперь всё изменилось. О том, что она — уже не та Елена, которая вылетела из Москвы два дня назад.

Она думала, что это и есть свобода.

В отель они вернулись только к вечеру. Кемаль высадил её у служебных ворот, поцеловал в щёку — быстро, по-свойски, — и укатил, пообещав приехать завтра. Елена поднялась в номер. Включила телефон, который оставила в сейфе.

Тридцать два пропущенных звонка. Девятнадцать от матери. Восемь от Серёжи. Пять от отца.

Она не стала перезванивать. Сбросила платье, встала под душ и стояла так долго-долго, глядя, как вода — ржавая от горной пыли — стекает в сливное отверстие.

И только потом, уже лёжа в кровати, она вдруг отчётливо, почти физически ощутила: с ней что-то случилось. Не просто приключение, не просто измена, не просто глупость. Что-то, чего она ещё не могла назвать словами, но что уже начало свой медленный, неотвратимый ход — как камень, сорвавшийся со скалы и ещё не долетевший до дна.

Глава 3. Точка невозврата

Серёжа прилетел на следующее утро. Не предупредил, не позвонил — просто взял билет и прилетел. Она ещё спала, когда в дверь номера постучали — не вежливо, не по-гостиничному, а громко, требовательно, тем особенным стуком, который не спутаешь ни с чем: так стучат люди, имеющие право.

Елена открыла. Он стоял на пороге — в мятой рубашке, с красными от недосыпа глазами, с дорожной сумкой через плечо. От него пахло самолётом, тем особенным запахом рециркулированного воздуха и чужого пота, который въедается в одежду за четыре часа полёта. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Потом он вошёл, бросил сумку на пол и закрыл за собой дверь.

— Ты не брала трубку, — сказал он. Голос был ровный, но в нём звенела та особенная, хорошо знакомая Елене нота — нота сдерживаемой ярости. Так он говорил с подчинёнными, когда те срывали дедлайны. — Тридцать два звонка. Твоя мать с ума сходит. Я с ума схожу. Что происходит?

Елена стояла посреди номера, кутаясь в гостиничный халат. Солнце било в окно, и в его лучах плясали пылинки — золотая взвесь, невесомая и бесполезная. Она смотрела на Серёжу и думала о том, что ещё позавчера его приезд показался бы ей романтическим жестом, а теперь он казался лишь вторжением. Грубым, бесцеремонным вторжением в её новую, ещё не до конца осознанную жизнь.

— Я была занята, — сказала она тихо.

— Занята? — Он усмехнулся. Усмешка вышла кривая, нехорошая. — Ты в отпуске. В пятизвёздочном отеле. Чем ты можешь быть занята?

Она молчала. И это молчание было красноречивее любых слов. Серёжа смотрел на неё — сначала с недоумением, потом с подозрением, потом с тем особым мужским чутьём, которое срабатывает безошибочно, как детектор лжи.

— Лена, — сказал он медленно. — Где ты была вчера?

— Гуляла.

— Гуляла. Весь день. И всю ночь.

— Да.

— Одна?

Она подняла глаза. Серёжа был высок, широк в плечах, красив той правильной, спортивной красотой, которая так нравится матерям. Сейчас он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на неё сверху вниз — как смотрят на провинившегося ребёнка. И в этом взгляде было всё: его уверенность в своей правоте, его убеждённость в том, что он имеет право спрашивать, его хозяйское отношение к ней как к вещи, которая временно вышла из-под контроля.

И Елена вдруг поняла, что больше не хочет. Ни оправдываться, ни объяснять, ни притворяться. Не хочет — и не будет.

— Не одна, — сказала она. Голос прозвучал спокойно, почти буднично. — Я была с мужчиной.

Тишина. Пылинки в солнечном луче замерли. Кондиционер щёлкнул и загудел громче.

— Что? — переспросил Серёжа. Ей показалось, что он не понял. Но он понял. Просто не поверил.

— Я была с мужчиной, — повторила она. — С турком. Его зовут Кемаль. Мы провели ночь в горах.

Серёжа молчал. Лицо его не изменилось — оно окаменело. Только желваки заходили под скулами да пальцы, сжимавшие лямку дорожной сумки, побелели.

— Ты врёшь, — сказал он наконец.

— Нет.

— Ты хочешь меня разозлить. Это такая игра?

— Нет, Серёж. Не игра.

Он отшвырнул сумку. Та ударилась о стену, что-то внутри звякнуло — кажется, флакон с одеколоном. Серёжа подошёл вплотную. От него пахло потом и злостью, и запах этот был острым, животным, почти невыносимым.

— Я ради тебя всё бросил, — заговорил он быстро, захлёбываясь словами. — Я прилетел. Я волновался. А ты… ты с каким-то турком? С курьером? С официантом? Ты в своём уме?

— Он не официант.

— Да мне плевать, кто он! — Он почти кричал. — Ты — моя невеста. У нас свадьба через два месяца. Ты носишь моё кольцо. Или ты забыла?

Елена опустила взгляд. Кольцо было на пальце — тонкий платиновый ободок с бриллиантом, который Серёжа выбирал два месяца, советуясь с её матерью. Она медленно сняла его. Кольцо соскользнуло легко, почти охотно — палец загорел на турецком солнце, но под кольцом осталась белая полоска незагоревшей кожи.

— Что ты делаешь? — спросил Серёжа. Голос его вдруг сел, стал хриплым.

Она замахнулась. Кольцо описало короткую дугу и ударилось о стену — не о ту, куда упала сумка, а о противоположную, над кроватью. Звякнуло — тонко, жалобно. Отскочило. Закатилось под кровать.

Серёжа смотрел на неё так, словно она ударила его. Не кольцом — кулаком.

— Ты… — он не договорил. Подошёл, опустился на колени, пошарил рукой под кроватью. Достал кольцо. Положил на ладонь. Бриллиант подмигивал в солнечном свете — насмешливо, как показалось Елене.

— Ты сейчас не в себе, — сказал он, поднимаясь. Говорил он теперь тихо, почти спокойно, но это было спокойствие человека, который ещё не до конца осознал случившееся. — Давай так. Я пойду. Прогуляюсь. Вернусь через час. А ты подумаешь. Хорошо подумаешь. И мы поговорим. Как взрослые люди.

— Не надо возвращаться, — сказала Елена.

— Что?

— Не надо. Я всё решила.

Серёжа уставился на неё. Казалось, он пытается найти в её лице хоть что-то знакомое — ту Лену, которую он знал три года, с которой собирался прожить всю жизнь. Но той Лены больше не было. Перед ним стояла другая женщина — чужая, с обветренными губами, с загаром на плечах, с глазами, в которых горел какой-то новый, незнакомый ему огонь.

— Ты сошла с ума, — сказал он тихо. — Тебя лечить надо.

Она не ответила. Подошла к шкафу, достала чемодан, бросила на кровать. Начала складывать вещи — быстро, сноровисто, не глядя. Платья, бельё, косметичка, паспорт. Серёжа стоял и смотрел — всё ещё не веря, всё ещё надеясь, что это спектакль, что сейчас она остановится, расплачется, скажет «прости, я не знаю, что на меня нашло». Но она не останавливалась.

Телефон на тумбочке завибрировал. Экран высветил: «Мама». Елена, не глядя, сбросила. Через секунду — снова. И снова. И снова.

— Ты ей хоть позвони, — сказал Серёжа глухо. — Она же там с ума сходит.

Елена взяла телефон. Посмотрела на экран. И нажала «отключить».

— Я позвоню. Потом.

— Когда — потом? Лена, ты вообще соображаешь, что делаешь?