Сергей Шаповалов – Тень за минаретом (страница 1)

Тень за минаретом

Глава

Пролог. Иллюзия рая

В VIP-зале аэропорта пахло кожей кресел и кофе из автомата, который варил его непростительно долго, с каким-то подчёркнутым достоинством, словно давая пассажирам время осознать собственную значимость. Елена сидела у панорамного окна и смотрела на мокрую взлётную полосу. За стеклом шёл мелкий сентябрьский дождь — тот самый, московский, который не льёт, а висит в воздухе серой водяной пылью, оседая на воротниках и в складках зонтов. Самолёты выруливали медленно, как сонные рыбы.

Отец говорил по телефону. Он всегда говорил по телефону — даже в те редкие минуты, когда телефон молчал, он словно бы продолжал разговор, шевелил желваками, поджимал губы, кивал невидимому собеседнику. Сейчас он обсуждал какую-то поставку, и голос его звучал ровно, уверенно, с той особенной интонацией человека, который привык, чтобы его слушали и не перебивали. Мать сидела напротив, листала глянцевый журнал и время от времени поднимала глаза на дочь — не то чтобы с тревогой, скорее с хозяйским присмотром.

— Ты же понимаешь, Лен, мы не против Сергея, — сказала она, не отрываясь от страницы с рекламой швейцарских часов. — Мальчик хороший. Семья приличная. Но вы слишком закрутились с этой свадьбой. Нервы у всех. Тебе нужно остыть.

Слово «остыть» прозвучало так, будто речь шла о перегревшемся двигателе. Елена перевела взгляд с дождя на мать. Та сидела в бежевом кашемировом пальто, которое стоило примерно столько же, сколько двухнедельный тур в Анталью, и выглядела безупречно — как картинка из журнала, который держала в руках. В её облике не было ни одной случайной детали: ни складочки лишней, ни волоска, выбившегося из причёски.

— Я не просила меня никуда отправлять, — сказала Елена тихо.

Отец закончил разговор, убрал телефон во внутренний карман пиджака и посмотрел на дочь поверх очков.

— Никто тебя не ссылает, — произнёс он примирительно. — Отдохнёшь. Море, солнце. Турция в сентябре — рай. У нас партнёры в Анталье, если что — позвонят, встретят. Отель пять звёзд, всё включено. Чего тебе ещё надо?

Чего ей ещё надо. Елена не ответила. Она подумала, что если бы у неё спросили, чего ей надо на самом деле, она, пожалуй, не смогла бы сформулировать. Может быть, чтобы отец хоть раз убрал телефон и посмотрел на неё не поверх очков, а прямо, как смотрят на человека, которому не нужно ничего объяснять про партнёров в Анталье. Может быть, чтобы мать хоть раз появилась перед ней без этого бежевого панциря, в чём-нибудь домашнем, простом, с распущенными волосами — и сказала что-нибудь не про «мальчик хороший, семья приличная», а про неё саму.

В динамиках объявили посадку. Голос диктора, женский, механически-приветливый, разнёсся по залу и растворился в шорохе чемоданов.

Елена поднялась. Дорогая сумка, купленная специально для этой поездки, оттягивала плечо. Мать подошла, поправила ей воротник — привычным движением, которое Елена помнила с детства, но которое теперь вызывало не благодарность, а глухое раздражение.

— Звони, — сказала мать. — И не сиди в номере. Купайся, загорай. Ты бледная совсем.

Отец обнял её коротко, сухо, пахнуло дорогим одеколоном.

— Через две недели дома, — сказал он. — И за свадьбу.

И подмигнул. Подмигнул так, словно они были сообщниками в каком-то деле, сути которого она не понимала.

Елена шла по рукаву к самолёту и думала, что две недели — это много и мало одновременно. Много, потому что четырнадцать дней в одиночестве, в чужой стране, среди незнакомых людей — это почти вечность для человека, который привык к шуму московских улиц и к разговорам, в которых никто никого не слышит. Мало, потому что через две недели всё вернётся на круги своя: свадьба, Серёжа, квартира на Пресне, воскресные обеды у родителей, где будут обсуждать ремонт, ипотеку и когда уже внуки.

Самолёт был полупустой. Елена села у окна, пристегнулась и закрыла глаза. Перед внутренним взором проплывали картинки: Серёжа, который дарит кольцо с таким лицом, будто подписывает важный контракт; мать, которая уже трижды переделывала список гостей; отец, который обещал оплатить банкет и забыл, потому что у него горят какие-то тендеры.

Она вдруг отчётливо поняла, что этот отпуск — не подарок и не передышка. Это ссылка. Мягкая, обставленная с комфортом, но ссылка. Клетка из золота, как она мысленно назвала её, ещё когда мать впервые заговорила о поездке. Клетка, в которой ты должен прийти в себя, образумиться, перестать капризничать — и вернуться послушным зверьком, готовым исполнять предписанное.

Иллюзия рая. Вот что такое этот отпуск.

Самолёт вздрогнул, оторвался от земли и начал набирать высоту. За окном проплывали серые облака, подсвеченные снизу огнями города. Елена смотрела, как Москва уходит вниз, уменьшается, превращается в россыпь огней, и чувствовала странную смесь страха и облегчения.

Она не знала, что обратно она вернётся другой — через девять месяцев, не через две недели. И что иллюзия рая обернётся иллюзией ада, который будет куда реальнее всего, что она могла себе вообразить в этом удобном самолётном кресле, под шум кондиционеров и вежливый голос стюардессы, предлагающей шампанское.

Она взяла бокал. Шампанское было холодным, колючим, и пузырьки лопались на языке, оставляя металлическое послевкусие — вкус золотой клетки.

Глава 1. Золотая пыль Антальи

Анталья встретила её жарой — той особенной, южной, которая не обжигает, а обволакивает, проникает под кожу, заставляя кровь течь медленнее. Елена сошла с трапа и на мгновение замерла: воздух был густым, почти видимым, он дрожал над бетоном взлётной полосы, и в этом дрожании чудилось что-то гипнотическое. Пахло керосином, разогретым асфальтом и чем-то сладким — не то цветами, не то специями, не понять.

Трансфер подали быстро. Кондиционированный микроавтобус, кожаные сиденья, бутылка воды с этикеткой на турецком. Водитель, улыбчивый турок лет сорока, всю дорогу что-то рассказывал по-английски — про погоду, про море, про то, что сентябрь — лучший месяц. Елена кивала, не вслушиваясь. За окном проплывали пальмы, белые виллы, рекламные щиты с улыбающимися людьми, держащими в руках бокалы с чем-то оранжевым.

Отель возник из-за поворота неожиданно — огромный, белоснежный, с колоннами, арками и стеклянными лифтами, ползущими по фасаду, как прозрачные жуки. Вывеска горела золотом. Швейцар в красной ливрее распахнул дверь, и Елена вошла в холл, напоминающий скорее дворец, чем гостиницу: мраморный пол, хрустальные люстры размером с автомобиль, фонтан посреди зала, в котором плавали живые карпы. Пахло кондиционированным воздухом и дорогими духами — тем самым гостиничным запахом, который одинаков во всех пятизвёздочных отелях мира, от Дубая до Парижа.

Администратор за стойкой улыбнулся так, словно ждал её всю жизнь. Паспорт, подпись, ключ-карта. Всё быстро, отлаженно, без единой заминки.

— Добро пожаловать в рай, мадам, — сказал он и улыбнулся ещё шире.

Номер был на седьмом этаже. Огромная кровать с балдахином, балкон с видом на море, мраморная ванная с позолоченными кранами. На столике — корзина с фруктами и бутылка белого вина в ведёрке со льдом. Карточка: «С наилучшими пожеланиями от администрации». Елена провела пальцем по холодному боку бутылки, и на коже остался влажный след.

Она вышла на балкон. Море лежало перед ней — огромное, синее, неподвижное, словно нарисованное. Солнце клонилось к закату, и вода отливала расплавленным золотом. Где-то внизу, у бассейна, играла музыка, слышался смех, звон бокалов. Пахло морем, хлоркой и жареным мясом — ветер доносил запахи от ресторана на пляже.

Красиво, подумала она. Очень красиво. И пусто.

Пустота была внутри — та самая, московская, которую она надеялась оставить за бортом самолёта. Но пустота прилетела вместе с ней, распаковала чемоданы, устроилась в этом огромном номере, заняла кресло у окна и смотрела на неё с усмешкой. Ты думала, здесь будет иначе? Нет, дорогая. География не лечит.

Вечером она спустилась к ужину. Ресторан «шведский стол» поражал изобилием: горы креветок, башни из фруктов, мясо на гриле, десятки салатов, пирамиды пирожных. Люди накладывали еду на тарелки с какой-то жадной сосредоточенностью, словно боялись, что всё это исчезнет. Немцы, русские, англичане — публика пёстрая, шумная, разномастная. Елена взяла бокал белого и села за столик в углу.

Она думала о Серёже. Они познакомились три года назад на дне рождения общей подруги, и всё было хорошо — правильно, как любят говорить родители. Он был из хорошей семьи. У него была квартира, машина, работа в банке. Он не пил, не курил, не изменял — во всяком случае, она так думала. Он хотел детей. Чего ещё желать? И всё же в последние месяцы Елена ловила себя на мысли, что смотрит на Серёжу как на предмет мебели — добротный, надёжный, но совершенно неинтересный. Она знала каждое его слово наперёд, каждое движение, каждый жест. Он был предсказуем, как расписание электричек.

Она отставила бокал и подумала, что зря вообще согласилась на эту помолвку.

Следующее утро началось с острого, назойливого солнца, пробивающегося сквозь неплотно задёрнутые шторы, и с громкого, пронзительно-чужого звука, который она не сразу опознала: азан. Где-то неподалёку, за территорией отеля, муэдзин выводил свою тягучую мелодию, и голос его плыл над пальмами, над бассейнами, над сонными туристами, ещё не успевшими занять шезлонги, — гортанный, вибрирующий, полный тоски и упрёка. Елена лежала, слушала этот напев, и ей казалось, что он обращён именно к ней. Вставай. Смотри. Слушай. Здесь всё не так, как ты привыкла.