Сергей Шаповалов – Лермонтов (страница 8)

– Да бросьте вы, дядюшка! – не согласился я. – Я много раз с ней встречался. Милая старушка. Добрая, ласковая. Мишеньку своего любила больше жизни. А вы такое о ней говорите.

– Ты эту старушку в молодости не знал. Попробуй ей слово поперёк скажи! Да и сейчас, когда она к Бенкендорфу с просьбой приходит – все разбегаются. Так что Михаил Васильевич оказался, как говорится, под твёрдым каблучком. А тут в соседнем имении жила прекрасная Мансыорва, замечательная барышня, общительная, хлебосольная. Муж у неё находился на воинской службе. Михаил Васильевич, на горе своё, потянулся к ней, да в конце концов угораздило его влюбиться без памяти. Много всяких басней про них навыдумывали. Что на самом деле происходило – покрыто тайной. Но вот однажды, под Рождество боевой офицер Мансыров вернулся домой. Решил подать в отставку и спокойно встретить старость. Арсеньева эта весть сразила наповал. Во время домашнего приёма он призвал дочь Марию и жену в отдельную комнату и говорит: «Машенька, ты готова побыть сироткой? А как тебе, Лизавета роль вдовушки?» Мария с матушкой ничего не поняли. Девочка спрашивает: «Папенька, мы будем Гамлета играть? Ты получил новый перевод?» «Гамлета, милая», – с улыбкой отвечает папенька и уходит в кладовую. Подумали: костюм примереть отправился. Но вскоре его нашли мёртвым, а в руке пузырёк из-под яда.

– Что-то слышал об этом случае, – кивнул я.

– Кто-то Елизавете Петровне скажет, уже потом, когда Машенька умрёт, что дом стоит на проклятом месте. Она снесет его, не задумываясь, и построит на том фундаменте церковь Марии Египетской. А уже рядом с церковью повелит возвести небольшой барский домик с мезонином.

– Но, дядюшка, расскажите, что вы знаете о Юрии Лермонтове? Вы так и не договорили: каков был отец у Михаила?

– Что сказать? Настоящий капитан. Капитаном был, и капитаном остался до конца дней своих. Умел красоваться перед дамами. В карты ему частенько везло. А бывало, спускал всё до копья. Вино любил, и не абы какое. Но барин из него никудышний. Пустоват он в хозяйственных делах. Да мало ли таких капитанов у нас по России. Его под каблук пыталась запихать тёща. Но у Юрия Петровича была капитанская гордость. Он никак не желал в чём-то уступать. Накануне рождения сына, Юрий Петрович заявил, что назовёт первенца Петром. Традиция такая в роду Лермонтовых: или Юрий или Пётр, – и никто ему не указ. Елизавета Алексеевна сунула Лермонтову под нос расписку на восемьсот рублей, которую Юрий Петрович дал князю Севскому, – в карты продулся. Тёща выплатила долг, и первенца назвали Михаилом. После рождения сына, Юрий Петрович загулял пуще прежнего. Как я уже тебе говорил: любовь внезапно и окончательно испарилась. Амуры улетели, так, как боялись, что и их он в карты спустит. Привезёт его кучер на рассвете, в дом внесёт, спать уложит. Проснется, наш отставной капитан, рассольчику хлебнёт и – вон из Тархан, никому ничего не говоря. Так неделями пропадал. Вот таков он был, отставной капитан Лермонтов Юрий Петрович.

Вконец стемнело. Стихло всё вокруг. Город уснул. Где-то в горах слышалось жалобное тявканье шакалов и перекличка казаков из пикетов.

– Пора в опочивальню, – решил Дядюшка и поднялся. – Помолюсь, да вина выпью – и спать.

***

На следующее утро Меркин доложил о прибытии ординатора Пятигорского военного госпиталя Иоганн Егорович Барклай-Де-Толли.

Высокий, худой, немного не складный доктор обладал чудесной темно-рыжей головой с аккуратной стрижкой и ясными светло-синими глазами – истинный шотландец. Узкий тёмно-зелёный сюртук из армейского сукна подчёркивал его худобу. Он принёс с собой потёртый кожаный портфель с бумагами. Дядюшка пригласил доктора выпить чаю, сам принялся за чтение экспертного доклада об осмотре тела. Читал внимательно. Брови его, то взлетали удивлённо вверх, то сосредоточенно хмурились. Дочитав до последней точки, дядюшка сказал:

– Спасибо вам, Иван Егорович, что приняли в этом деле самое живое участие.

– Это – моя работа, – скромно ответил шотландец на столь неожиданную похвалу.

– Коль ваша работа, то по правилам надо было вскрытие делать, – как бы, между прочим, заметил дядюшка. – Вы же одним внешним осмотром обошлись. Почему?

– Но, Павел Иванович, там и так всё ясно, – уверенно ответил доктор. – Сквозная рана. Пробиты оба лёгких. Потеря крови…. Умер на месте мгновенно. Чего зря усопшего ковырять.

– Извините, Иван Егорович, но мне не всё ясно. Вот здесь, – дядюшка ткнул пухлым пальцем на строчку в середине доклада: – пуля вошла под нижнее правое ребро, пробила оба лёгких и вышла между пятым и шестым ребром в противоположной стороне.

– Так оно и было, – не понял доктор, к чему клонит дядюшка.

– Как Мартынов так умудрился попасть? Он должен был стрелял в него лёжа, снизу вверх. Или Лермонтов сидел на коне?

– Такое случается. Пуля задела кость и сменила траекторию. Когда я осматривал входную рану, нащупал, что нижнее ребро треснуло.

– Но, постойте! Если пуля ударилась в ребро, насколько я разбираюсь в баллистике, она бы отклонилась вниз, но не вверх.

– Ничего сказать не могу, – развел руками доктор. – Я только делал осмотр. Даже если бы вскрыл тело – ничего иного бы не обнаружил.

– А пулю вы нашли?

– Нет. Пулю никто не искал. Зачем? Пули – все одинаковые.

***

После ухода ординатора, дядюшка решил:

– Мальчишек местных мне надо в помощь.

– Знаю одного, смышлёного, – вспомнил я.

Через десять минут перед нами в гостиной, застенчиво переминаясь босыми ногами, стоял белобрысый Прошка.

– Вот! – дядюшка торжественно положил перед ним на стол серебряный рубль.

– Ого! – только и мог сказать мальчик, удивлённо хлопая глазёнками.

– Перкальскую скалу знаешь?

– Само собой! Где господа стрелялись намедни.

– Был там?

– Был, – кивнул мальчик. – Кровь видел.

– Значит, знаешь, где убитый лежал.

– Знаю.

– Найди мне пульку, которой его убили.

– Дак, как же? Ну, вы задачку задали вашбродие! – почесал затылок мальчишка.

– Своих собери, просейте все камушки… Рублик хочешь?

– Хорошо. Сделаю, – кивнул казачонок, не отрывая взгляда от сверкающей монетки.

– И никому не вздумай взболтнуть! – строго погрозил пальцем дядюшка.

– Нем, как могила, – поклялся Прошка.

Меркин выпроводил мальчишку, но тут же доложил, что какой-то господин, по виду из местных чиновников, просит принять его. Якобы, он знает, кто на самом деле убил Лермонтова.

– Интересно! – удивился дядюшка. – Зови этого гуся. Послушаем.

– Что же вы мне хотели такое тайное поведать, сударь? – встретил дядюшка щуплого невзрачного чиновника, лет сорока, в затасканном форменном сюртуке с медными пуговицами. По бегающим глазкам можно было предположить, что он не совсем здоров в душевном плане.

– Убийство! Да-с, господа, хладнокровное убийство! – торжественно произнёс чиновник.

– А вы?

– Ах, простите! Касторов, Иван Дмитриевич. Работаю в почтовом ведомстве, – представился он, краснея.

– Хорошо. – Дядюшка оглядел его с ног до головы. Задержал взгляд на истоптанных туфлях, жирно смазанных ваксой. – Поподробнее об убийстве, пожалуйста, Иван Дмитриевич.

– Я был там, всё просчитал, всё измерил и сделал определённые выводы.

– Так вы были на месте дуэли именно во время дуэли? – попросил уточнить дядюшка.

– Нет. Был на следующее утро. Всё проверил…

– Кто вам позволил? – строго сдвинул брови дядюшка.

– Я…. Я был там уже после осмотра жандармами, – попытался выкрутиться чиновник.

– Бог с ним. Продолжайте, – разрешил дядюшка.

– Я всё прекрасно понял, – обрадованно продолжил Касторов. – Вы заметили то обстоятельство, что пуля попала господину Лермонтову в живот, а вышла через плечо.

– Ну, не через плечо…. А откуда вам это известно?

– У меня в следственной комиссии свой человек.

– Хотелось бы знать, кто?

– Извините, не могу-с.

– Давайте к делу. Так что вы там нашли?

– Лермонтов погиб от пули убийцы. Тот прятался в кустах, под пригорком. Возможно, нанятый казак.

– Почему же остальные присутствующие его не заметили?

– Они разбежались!

– Разбежались? – Дядюшка чуть не подскочил на месте.