Сергей Шаповалов – Лермонтов (страница 9)

– Да! Подумали, что напали горцы, – продолжал уверенно врать почтмейстер.

– Предположим. Но кто, по-вашему, подослал убийцу?

– Князь Голицын.

– Господи, да с чего вы это взяли? – дядюшке такой оборот дела показался забавным.

– Здесь, в Пятигорске имеется банда влиятельных врагов Лермонтова.

– Прямо-таки – банда?

– Уверяю вас! И возглавляет банду генеральша Мерлини, – почти шёпотом закончил чиновник, боязливо косясь на дверь.

– Да что вы такое говорите? – дядюшка изо всех сил сдерживал себя, стараясь не расхохотаться.

– Это они подговорили Мартынова вызвать поручика Лермонтова на дуэль, и подослали убийцу.

– Так, кто убийца?

– Так, Мартынов! Они договорились о встрече у Перкаливой скалы. Лермонтов приехал на коне, а Мартынов выстрелил в него, стоя на земле. Потому траектория пули такая странная. А затем бросился к корнету Глебову, мол, выручай. Скажи, что была дуэль без секундантов. Я его убил.

– Постойте, вы же давеча говорили, что убийца сидел в засаде.

– Я?

– Вы. Точно же, Серж, – повернулся дядюшка ко мне. – Убийца сидел в засаде, выстелил, а все разбежались, испугавшись нападения горцев.

– Не совсем так….

– Пошёл вон! – грозно рыкнул дядюшка.

– Я? – растерялся Касторов.

– Ты! Вон пошёл, пока я тебя тростью не поколотил!

Очень шустро служащий почты, юркнул за дверь.

– Господи, Серёженька, с какими идиотами приходиться иметь дело, – устало произнёс дядюшка. – Нагородит какую-нибудь чушь, следствие запутает, а потом попросит награды: мол помогал, из кожи лез вон. А самое скверное: он сейчас распустит невероятные слухи, в которые, вот, такие же дураки, поверят. – Подумав, сказал: – А не прогуляться ли нам до гауптвахты?

***

Гулять по праздному Пятигорску – сплошное удовольствие. Кругом звучит музыка, весёлые голоса, уличные торговцы…, словно ты на ярмарке или карнавале. Жизнь Водяного общества не сказать, чтобы проходила скучно, но и разнообразием не баловала. Обычно часов в пять утра, с первыми лучами больные тянулись к лечебным источникам. Кто в экипажах, кто пешком, иные верхом. У источников, один из них находился недалеко от дома генеральши Мерлини, обычно дежурил отставной солдат. У солдата имелся ящик со стаканчиками. Он черпал целебную воду и подавал страждущим. Вода имела зловонный серный дух, и вкус у неё был своеобразный или, можно сказать, – отвратительный. То и дело слышались возгласы: «Боже, какая гадость!». «Как можно пить эти помои?» «Уж лучше выпить ведро касторки, чем стакан этой вонючей жижи!» Дамы грациозно окунали свои изящные стаканчики на белых снурочках, нюхали воду и морщили носики. Офицеры, перед тем как выпить, делали мужественное лицо, словно готовились броситься в атаку. Помещики крестились, а когда пили, выкатывали от ужаса глаза.

Водопой продолжался часов до девяти. Больные пили воду стакан за стаканом. В перерывах гуляли по аллеям или сидели в беседках, проводя время за неторопливыми разговорами. После все расходились по домам, иные в ожидании очереди в ванны, другие в ресторацию, утолить голод.

Так тянулись часы до обеда. После обеда, до пяти город погружался в дремоту, но вечером вновь оживал уже совсем другими красками. Повсюду звучала музыка. В ресторации не протолкнуться. На центральной аллее устраивали танцы под духовой оркестр. Появлялись коробейники, предлагая пироги, какие-то сувенирчики, ленты, заколки. Товар в лавках подсвечивали фонарями. Местные девчушки продавали букеты из садовых и полевых цветов. Было весело и как-то свободно. Но курортники ложились рано. Часам к одиннадцати всё смолкало, ведь завтра с рассветом вновь надо подниматься и отправляться к источникам.

***

– Ну, что, к кому первому заглянем: к корнету Глебову или к князю Васильчикову?

– К Глебову надо сперва, – решил я. – Он моложе всех, к тому же, ранен.

– К Глебову, так к Глебову, – согласился дядюшка. – Кстати, как тебе этот Глебов, Михаил Павлович? Миловидный юноша. Не правда ли?

– В школе юнкеров товарищи о нём хорошо отзывались, и на службе проявил себя храбрым офицером.

– Достойный сын своего отца, – с уважением кивнул дядюшка. – Батюшка его честнейший дворянин из Орловской губернии. В войне с Наполеоном участвовал. Маменька богобоязненная милая барышня. Ты знал, Серёжа, что у Глебова шестеро братьев и три сестры?

– Он говорил, – что-то припомнил я. – А папенька, к сожалению, беден. Но всё же Михаилу удалось поступить в школу гвардейских подпрапорщиков.

– И как учился?

– Весьма успешно. По окончанию был принят в Лейб-гвардии конный полк. Не каждого туда берут.

– А на Кавказе он за какие грехи оказался?

– Вызвался добровольцев к генералу Галафееву.

– Надо же! Герой! Сколько ему: двадцать два или двадцать три? Жаль, если карьера столь славного юноши рухнет так рано.

В комендатуре нас встретил военный комендант Пятигорска, полковник Ильяшенков. Грузный, пожилой, начинающий лысеть. От бывшего Лейб-гвардейца мало что осталось в его облике. Он с гордостью носил боевые награды и Георгиевский крест за выслугу лет.

– Мне необходимо побеседовать с корнетом Глебовым, – сказал дядюшка.

– Извольте, – согласился комендант.

– В докладе вы указали, что он сам явился с повинной?

– Точно так. Вечером шестнадцатого июля пришёл ко мне на квартиру и объявил, что у подножья Машука произошла дуэль между отставным майором Мартыновым и поручиком Тенгинского полка, Лермонтовым, на которой последний был убит.

– Вас можно попросить подробнее рассказать? – настаивал дядюшка.

Полковник кивнул.

– Часов в семь дежурный офицер доложил, что явился корнет Глебов весь мокрый, в грязи. Просит принять его. А я как раз собирался ужинать. Стол уже накрыт. Но что делать, пригласил. Глебов ввалился, действительно, весь промокший, в грязных сапогах. Ошарашил меня, сказав, что пришёл прямо с дуэли. Лермонтов убит. Представляете, каково было мне, коменданту мирного, курортного городка, услышать такое? Признаюсь, слегка растерялся. Наорал на него, мол, Мальчишки! Вы что натворили? Приказал плац-майору Утилову всех участников дуэли арестовать. Потом сам допросил Глебова. Протокол срочно по эстафете отправил начальнику штаба Кавказской линии. Вот, такие дела.

Михаил Глебов очень обрадовался, увидев меня.

– Серж, ты ли это!

– Как рана? – спросил я, указывая на подвязанную руку.

– Ничего. Ломит немного.

Слегка насторожился, когда я представил ему дядюшку.

– Хорошо себя чувствуете? – справился дядюшка с холодной казённой заботой.

– Как я могу себя чувствовать, когда у меня на руках умер мой товарищ? – вздохнул Глебов.

– В каких отношениях вы были с убитым?

– Я Мишеля знал хорошо. Мы встречались часто в Петербурге и в Москве.

– Учились вместе?

– В московском благородном пансионе. Правда он старше меня на три класса. А когда я поступил в гвардейскую школу, он уже выпустился. Близко сошлись только в экспедиции Галафеева.

– Вы тоже сражались при Валерике?

– Да. Я за тот бой получил орден Святой Анны с бантом. Но, увы, там же был награждён пулей. Рукой до сих пор владею плохо. А с Мартыновым вышло так, что он лечился в Железноводске. Приехал в конце июня в Пятигорск, а квартиры приличные все уже заняты. Я и уступил ему часть своей.

– При вас Мартынов вызвал Лермонтова на дуэль?

– При мне. Мы вышли вечером от Верзилиных. Я впереди с Мишелем. За нами все остальные. Вдруг Мартынов прибавил шаг и схватил за руку Лермонтова, заставив его остановиться. Вид у него был какой-то ненормальный. «Долго ли ты будешь издеваться надо мной? Должен предупредить тебя, всякому терпению приходит конец. Не прекратишь, я заставлю тебя замолчать».

– То есть, Мартынов угрожал?

– Он был взбешён.

– Что ему ответил Лермонтов?

– Лермонтов попробовал перевести всё в шутку: «Не уж-то ты обиделся? Что за взор?» «Да, обиделся!» – твердо ответил Мартынов. «И что ж, потребуешь у меня удовлетворения?» «Если придётся, буду требовать, ибо ты переходишь все границы приличия…» Но тут Мишелю надоело слушать, и он перебил его: «Меня изумляет твоя выходка и твой тон… Чего ты добиваешься? Напугать меня вызовом? Но ты прекрасно знаешь, что я не боюсь поединков. Хочешь дуэли, – я не откажусь! Будем драться». «Честь имею!» – церемонно кивнул Мартынов и стремительно зашагал прочь.

– Вы пытались их примирить?

– Конечно! Михаил, тот готов был извиниться и всё забыть, но в Мартынова словно бес вселился. На все наши уговоры отвечал, что не пойдёт на примирение. Считает себе глубоко оскорблённым, и не сможет взять вызов назад, тем более что Лермонтов сам ему предложил сделать этот вызов.