Сергей Сергиевский – Черные перья (страница 3)

Семен снова оглядел их всех. Интересно как часто им приходят мысли о выпивке? Потому что его самого они преследовали по нескольку раз за неделю. А здесь, в стенах медицинского – где он и получил от одногруппников свое знаменитое погоняло «Сэм» в честь старой компьютерной игры – воспоминания о студенческих попойках буквально терроризируют его.

Триггеры могут вызывать тягу к алкоголю даже спустя десятилетия трезвости.

Просто встань. Встань и иди. Хлопни дверью этого класса анатомии «бам!», спустись вниз и покинь древние стены мед университета, этого Лувра на самой окраине города. Пройди вниз по улице до ближайшего алкогольного магазина в спальном районе. Купи что-нибудь убойное: водяру, вискарь, коньяк – похрен что, все пойдет. Да даже полтора-два литра крепкого пива будут как нельзя кстати. Давай, приложись как следует, прямо там же – на ближайшей лавочке у подъезда. Отметь конец рабочей недели. Принеси свою жертву Дионису. Как в старые добрые времена. Погодка на улице после затяжной зимы – как по заказу. Даже птички щебечут, будто подначивают: «Давай, всего одну рюмашку!» Нахрен это собрание? Зачем ограничения, если живешь один? Сколько там трезвости накапало? Год с копейками? Ерунда! Да и тачка переживет – это немецкое корыто никому даром не сдалось. Пусть стоит на парковке хоть до второго пришествия. Ну или до понедельника.

Эти мысли в его голове – как взрыв в мирном городе. Как тот, что произошел три года назад здесь, прямо в центре Нижнего Новгорода: гибельные и беспринципные.

Поэтому Репин делает глубокий вдох, как перед погружением в ледяную воду, закрывает глаза и бормочет молитву вместе с остальными.

Пять. Четыре. Три. Два. Один. Собрание окончено. Аминь.

Каждое собрание АА может стать для кого-то последним. В обоих смыслах.

После общей молитвы Жанна Михайловна расплылась в улыбке, снова выставляя на показ два ослепительно ровных ряда зубов. Произведение искусства, не меньше. В стоматологии «Улыбка Сэма» еще и не такое могут, подумал Семен и ухмыльнулся.

Ее голос вновь зазвенел, как колокольчик в церковной звоннице. Только на этот раз колокольчик звучал так, будто его уронили с высоты, и он треснул. Она явно нервничала – ее пальцы то и дело теребили жемчужное ожерелье на шее, а глаза метались по комнате, как у загнанного зверя.

Особая пометка: когда человек испуган, его зрачки расширяются на тридцать процентов больше нормы. У Жанны они были как два черных колодца.

– Дорогие мои, сегодня у нас праздник! – объявила она, и ее голос слегка дрогнул, как струна расстроенной гитары. – Ровно год, как наш Семен Репин с нами. Целый год трезвости! Кто бы мог подумать, правда?

Она захлопала в ладоши, и остальные подхватили аплодисменты. Семен заметил, как она поморщилась от боли, когда ладони соприкоснулись. Ее лицо на мгновение исказилось, будто маска треснула и показала настоящие эмоции.

Человеческое лицо способно принимать более десяти тысяч различных выражений. Страх и боль часто выглядят одинаково.

– В честь этого я принесла тортик и чай, – продолжила Жанна, доставая из шкафчика электрический чайник и коробку с тортом. Ее движения были рваными, будто кто-то дергал ее за невидимые ниточки.

Пока она возилась с розеткой, пытаясь подключить чайник трясущимися пальцами, рукав ее пиджака задрался, и Семен снова увидел эту странную ранку. Она выглядела как след от укола шампуром или наподобие того. Вокруг ранки кожа приобрела синеватый оттенок, напоминающий цвет предгрозового неба.

Вскоре чайник закипел. В воздухе запахло кофе. Репин взял со стола чашку и бросил туда чайный пакетик. Он подошел к Жанне, пока та раскладывала одноразовые тарелки руками, дрожащими как осиновые листья на ветру. Ему на мгновение показалось, что рана стала больше, чем полчаса назад, когда он заметил ее впервые.

– Жанна Михайловна, – начал он осторожно, словно обращаясь к испуганному ребенку, – что случилось с вашей рукой? Выглядит серьезно.

Она вздрогнула, будто ее ударило током, и поспешно одернула рукав, точно пыталась спрятать не просто рану, а какое-то постыдное клеймо.

– Ничего особенного, Сема, – ответила она, глядя куда-то сквозь него, как смотрят на призраков. – Просто неудачно обожглась утюгом сегодня утром. Знаешь, как это бывает – спешишь на работу и…

Ложь имеет особый привкус. Она горчит на языке, как просроченное лекарство.

– Но это совсем не похоже на ожог, – настаивал Семен. – Больше напоминает колотую рану. Эта точка, она…

– Я же сказала – утюг! – почти выкрикнула она, и несколько человек обернулись в их сторону.

– Жанна Михайловна, – Семен понизил голос до шепота, – если что-то случилось, вы можете рассказать. Мы же здесь все друг другу доверяем, разве нет? Я же вижу, что вы напуганы. Ваши зрачки расширены, пульс частит – я вижу, как бьется жилка на вашей шее.

Она нервно оглянулась по сторонам, будто искала путь к спасению, затем наклонилась ближе к нему. От нее пахло духами «Шанель» и чем-то еще – металлическим, тревожным.

– Сема, милый, я … – ее голос дрожал, как пламя свечи на ветру. – Это просто нелепая случайность. По дороге сюда… Я даже не уверена, что это было реальным. Такая большая птица… черная как сама ночь… Она вдруг…

– Птица? – переспросил Семен, чувствуя, как по спине пробежал холодок. – Какая птица?

– Нет-нет, – Жанна резко отстранилась, ее лицо стало белым, как больничная простыня. – Забудь. Я просто очень устала в последнее время. Слишком много работы, понимаешь? А сейчас… сейчас давай лучше отпразднуем твою годовщину.

– Но ваша рука…

– Семен, – ее голос стал жестким, как замерзшая земля. – Пожалуйста. Не сейчас.

Вокруг них собирались люди, разбирая тарелки с тортом – маленькая армия потерянных душ, ищущих спасения в обществе таких же сломленных людей. Кто-то похлопывал Семена по плечу, поздравляя с годовщиной. Их прикосновения были легкими, осторожными – так прикасаются к хрупким вещам.

Пожилой мужчина в потертом пиджаке, похожем на географическую карту из-за множества складок и пятен, рассказывал, как сам когда-то отмечал первый год трезвости. Его голос звучал как старая виниловая пластинка – с характерным потрескиванием.

Люди улыбались, говорили тосты за трезвость, делились историями из жизни. Все было почти как обычно. Почти нормально. Если такое слово вообще применимо к группе алкоголиков, собравшихся в анатомическом классе медицинского университета.

Почти. Если бы не странное поведение Жанны Михайловны, которая то и дело потирала раненую руку, будто пыталась стереть с нее что-то невидимое. Если бы не ее испуганный взгляд, которым она поглядывала в окно, где на фоне серого весеннего неба кружили птицы – обычные городские голуби.

Постепенно люди стали расходиться. В дверях анатомического класса вдруг появился Евгений.

– Сэм! – позвал он. – Ты идешь?

За всеми этими размышлениями о Жанне, Семен даже не заметил, как его друг допил свой кофе и растворился в коридорах университета с чемоданчиком в руке: пока все доедали торт Женя уже умудрился починить кран в мужском туалете.

– О чем вы там с Баренцевой шептались? – спросил Евгений, пока они шли по коридору, освещенному тусклыми лампами дневного света. – Неужто решил приударить за дамой? Хотя… она ничего такая, если присмотреться.

– Да иди ты, – отмахнулся Семен. – Просто заметил у нее на руке странную рану. Как будто кто-то уколол ее какой-то острой штукой.

– Слушай, – сказал Евгений, сворачивая в боковой коридор, – пойдем через психологичку. Жанна просила взять какие-то новые методички из преподавательской. Говорит, забыла раздать.

Их шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Стены, выкрашенные в бледно-зеленый цвет, были увешаны учебными плакатами и схемами. В воздухе висел специфический запах – смесь пыли, старых учебников и чего-то неуловимо «медицинского».

Они спустились на этаж ниже, где располагался старый корпус университета с отделением клинической психологии. Под ногами поскрипывал потертый линолеум, словно жалуясь на каждый шаг. На стенах висели фотографии выпускников разных лет – десятки лиц, смотрящих в будущее с надеждой и уверенностью.

Внезапно Семен остановился. На одной из фотографий, датированной 2015 годом, он увидел себя – молодого, улыбающегося, в белом халате. «Лучшие выпускники года». Его имя было написано золотыми буквами.

– Господи, – прошептал он, – какой же я был придурок. Смотри, Жень, как лыбился… и когда только все пошло под откос?

Горькая усмешка исказила его лицо. Как же так вышло? Лучший выпускник потока, подающий надежды стоматолог, затем владелец собственной клиники. Не этой паршивенькой «Улыбки Сэма», нет. Прошлая была больше и лучше, с приличным штатом специалистов, но… так уж вышло, что – все псу под хвост.

Практика, наработанная годами клиентура, уважение коллег – все смыло волной алкоголя. Катя ушла, забрав Лидочку. Клинику пришлось продать, как совместно нажитое имущество, и половину полученных денег отдать бывшей женушке по решению суда. А ведь начиналось все с «пары рюмок для снятия стресса после сложного пациента»… Или началось все гораздо раньше? Здесь? В меде, после сложных сессий? Пожалуй, что так.

– Эй, не раскисай! Меня-то вообще отчислили с хирургического в свое время – Евгений положил свою тяжелую руку ему на плечо. – То, что было – все прошло. Важно то, кто ты сейчас. А сейчас ты год как в завязке – это уже победа. Пошли, заберем эти чертовы методички.