Сергей Сергеев-Ценский – Невеста Пушкина. Пушкин и Дантес (страница 69)
Александра, очевидно, желавшая подчеркнуть свою симпатию гостю, села за фортепьяно, кинув сестре:
– А ты бы, Наташа, показала свое бисерное искусство Александру Сергеевичу.
Пушкин понял намек и последовал за Наташей. Под фортепьянные звуки, разглядывая шитье, поэт торопливо предложил:
– Наталья Николаевна, какое было бы для меня безмерное счастье поговорить с вами наедине. Я прошу позволения встретить вас где-либо вне дома… Возможно ли это?
– В воскресенье, – смущенно ответила Наташа, – мы пойдем на объявленный концерт… Я буду рада там увидеть вас…
В этот момент раздался звонок. Пришла Наталья Ивановна, и водворилась знакомая жесткая общая неловкость фальшиво придуманных разговоров о погоде, о войне России с Турцией, о модах света.
Как неизбалованный ребенок ждет большого обещанного подарка, весь поглощенный ожиданием, так Пушкин ждал первого свидания с Наташей. Все же это был желанный шаг с ответной стороны, достаточный для того, чтобы поверить влюбленному поэту в близость сокровенной цели.
Однако на этом воскресном концерте пришло легкое разочарование: Наташа все время была с матерью и сестрами, вероятно, по скромности и юности, считая эту встречу вне дома в условленном месте довольно романической.
Пушкин решил действовать иначе: он стал искать свидания на улице, стал следить за выходом Наташи из дому, продолжая бывать у Гончаровых обычным порядком.
Однажды Наташа с Александрой шли по Тверской и свернули на бульвар, к дому. Пушкин, следивший за сестрами, подошел к ним на бульваре. Догадливая Александра отошла в сторону к играющим ребятишкам. Наташа, обрамленная весенним солнцем, опустила смущенную голову.
Пушкин робко начал:
– Простите, Наталья Николаевна, что я всюду преследую вас своим нетерпением…
– Мне только приятно это… – уверенно ответила Наташа, вскинув гордо голову, смотря вперед.
Окрыленный твердыми словами, поэт распахнул по-весеннему окно своей тайны:
– В таком случае, как человек прямой и честный, я буду откровенным… С первой же встречи я полюбил вас… У меня голова закружилась. Все мои лучшие чувства, мысли и надежды были отданы вашему образу небесного существа… Безмерно я люблю вас… И вот решаюсь просить руки вашей… Хотя заранее знаю, что вы ко мне равнодушны… Вы – север, я – юг…
Наташа, замедлив шаги, снова склонив голову, шла молча, без удивления и протеста, как будто принимала должное и ожидаемое. Напряженное молчание длилось в переливах взаимного волнения.
– Простите признанию… – тихо произнес Пушкин, желая вызвать ответ.
Наташа, вся залитая солнечным концом апреля, спокойно сказала:
– Простите и вы, но без совета с маменькой я ничего решить не могу…
– Ах да, да, разумеется, – повеселел Пушкин, – значит, вы лично мне не отказываете в согласии?
– Нет, не отказываю, – улыбнулась Наташа, – но, право, все зависит от маменьки…
Как порыв внезапного ветра, налетела на поэта охватившая близость счастья. Едва успев оставить Наташе свою бурную благодарность, он побежал, вскочил в экипаж лихача и помчал к Толстому-Американцу, чтобы поручить ему переговорить решительно с матерью Наташи.
Сам же забился в угол к Нащокину и два дня мучительно ждал ответа, сгорая от нетерпенья.
Вечером первого мая прибыл к нему опечаленный Толстой:
– Не огорчайся, друг мой, выслушай…
Пушкин в отчаянии обхватил голову бледными руками и припал:
– Мне нет счастья…
Толстой утешал:
– Погоди унывать… Выслушай до конца… Прямого отказа тебе нет. Наталья Ивановна просила передать, что ее дочери только семнадцать лет, что Наташа слишком молода и не приготовлена к самостоятельной семейной жизни, что надо подождать, не торопиться, подсмотреть, подумать…
Толстой ушел, оставив удрученного приятеля в состоянии впавшего в пропасть безысходной тоски. Как день сменяется ночью, так недавняя близость счастья сменилась теперь жуткой чернотой отчаяния поэта. Извиваясь змеей, подкрадывалась, подползала мысль о смерти, о ненужности жизни, о нелепости стремлений, о глупости всего происходящего.
Но куда же кинуться, куда броситься из угнетающего плена несчастных сцеплений личной судьбы, когда вся сумма условий общей жизни скована кольцом безнадежности, беспросветности.
И вот в буйной, воинственной голове африканских потомков, как молния, возникает мысль: немедленно броситься в огонь войны с Турцией, где, кстати, в действующей против турок армии он найдет своего старинного друга Николая Раевского и родного брата Льва, где найдет многих знакомых, сражающихся на фронте, с которыми он сумеет разделить общую долю военного риска.
Не подумав спросить разрешения у Бенкендорфа, Пушкин, гонимый неудачей сватовства, в ту же ночь отправился в далекий путь на Кавказ, в Армению.
И завертелись колеса несущейся брички по расейским далевым дорогам, разгоняя весеннюю первую пыль, наматывая грязь и бесконечное пространство под малиновый звон колокольчиков. Знакомой чередой замелькали почтовые станции, деревни, села, города.
Дни тянулись медленной сменой мест, пока, наконец, нетерпеливые глаза поэта увидели снежные вершины кавказских гор, нагроможденных в густое стадо исполинских каменных громад.
Дальше – Дарьяльское ущелье; взмыленный, как быстрый конь, Терек; седая голова Казбека, закутанная в башлык облаков; нависшие скалы, пропасти; будто молоком льющаяся пенная Арагва; вдруг – изумрудные ковры долин Грузии; бег резвой Куры; сам ослепительный красавец – Тифлис. Вся эта изумляющая панорама и близость цели увлекли угрюмого путешественника к ощущениям бодрящей новизны.
Гостеприимность солнечного Тифлиса, серные бани, пестрый майдан, грузинские нравы, обычаи, восточная музыка, песни, вино кахетинское, орлиная парящая лезгинка, веселая, круговая оживленность, яркая оригинальность многолюдного города – все эти очарования задержали Пушкина в Тифлисе почти две недели.
Теперь неугомонный поэт направил свой путь в Армению и по дороге к Карсу неожиданно встретил арбу с телом убитого в Тегеране Грибоедова, препровождаемого на погребение в Тифлис.
Миновав Карс, в средине июня поэт очутился наконец в русском лагере, расположенном на берегу Карсачая.
Николай Раевский и Лев Пушкин, давно разлученные с поэтом, бурной радостью встретили дорогого воина, примчавшегося на поле битвы с вершин московских разочарований.
– Эк куда тебя угораздило, сумасшедший, – трепал в объятиях друга Раевский, – или впрямь собрался показать нам пример африканской храбрости, буйная голова!
– А на то он и брат мой, – ликовал весь запыленный Лев Пушкин, – чтобы поддержать воинственный дух в армии.
– Вот увидите! – обещал поэт.
В тот же день армия двинулась вперед, к переходу через Саган-Лу, к Эрзеруму. Пушкин был представлен главнокомандующему Паскевичу.
Лагерная боевая обстановка, запах пороха, близость опасности, вид пленных турок, кровь, дикие горы Саган-Лу преобразили поэта, далекого от военного искусства, в безотчетного храбреца.
На другой же день после прибытия, услыхав начавшуюся перестрелку, Пушкин, к удивлению и неожиданности окружающих, вскочив на свою лошадь, вихрем помчался в боевой огонь передовой цепи казаков.
Отважного поэта едва выручили из беды.
Но Пушкин рвался, рыскал, искал опасности, нарочно кидался в объятия смерти, бешено играя под свистящими пулями опостылевшей жизнью. С жаром участвуя в боевых горячих столкновениях, всюду на аванпостах проявлял необузданную удаль зарвавшегося воина, разделяя со всеми общие походные лишения и труды.
На глазах Пушкина русская армия взяла сильную турецкую крепость Эрзерум, которая явилась крайним пунктом боевой поездки поэта.
Бенкендорф, узнав о самовольном отъезде Пушкина в действующую армию, послал сейчас же туда главнокомандующему Паскевичу срочную депешу о строгом всюду полицейском надзоре за Пушкиным.
Весть о пребывании поэта в армии разнеслась по всему лагерю, где в качестве рядовых находились участники 14 декабря. Пушкин, в свою очередь, узнав об этом, часто стал встречаться с бывшими мятежниками, обсуждая политические дела России.
Шпионы следили за каждым шагом Пушкина и доносили Паскевичу. Напуганный главнокомандующий вызвал слишком храброго воина-поэта и с надежным конвоем выпроводил его из своих военных пределов в Тифлис.
Насыщенный сильными впечатлениями, встряхнувшийся Пушкин пустился в обратный путь бодрым и освежившимся настолько, что снова поверил в свою заветную цель: сияющий образ любимой Наташи, как призывающий маяк, звал к берегам, непреодолимо звал…
Здесь, в стране величайших гор с оснеженными вершинами, где облака, как сказочные корабли, приплывают из небесного океана и останавливаются у пристаней скалистых хребтов; здесь, в стране гигантских громад и глубин, исчерченных полетами орлов, поэт понял, насколько громадна и глубока его любовь к Наташе, в которой, единственной, он видел очаг личного счастья, тепла и света.
И разве она отказала ему в надежде? Разве не ее слова «нет, не отказываю»… Неужели холод равнодушия в состоянии родить это животворящее тепло слов любимой?..
Об этом думал поэт, медленно продвигаясь к Москве, подолгу всюду задерживаясь, усердно работая, как бы нарочно выжидая достаточный срок, чтобы с новой упорной силой взяться за осуществление своего сокровенного замысла.
Женитьба
В сентябре Пушкин прибыл в Москву и узнал, что Наташа с семьей в Калужской губернии.