Сергей Сергеев-Ценский – Невеста Пушкина. Пушкин и Дантес (страница 68)

Здесь, в Малинниках, усердно, окрыленно работая в уединении, поэт вдохновлялся не только осенней природой, но, главным образом, своей сокровенной тайной, что, как пышный цветущий сад, развернулась в широкой груди его благоухающих надежд…

Мысли о Наташе Гончаровой струились животворящими лучами ее пленительных глаз. В минуты, когда внезапно налетала счастливым ветром уверенность в успехе решения, Пушкин загорался детским весельем, и никто не мог понять этого редкого прилива.

В декабре он приехал в Москву, к Вяземскому, и сразу же спросил:

– Гончаровы приехали?

– Да, да, – радовался за друга верный друг, – Гончаровы здесь. И самое приятное то, что наш приятель Толстой, по прозвищу Американец, оказался большим приятелем Натальи Ивановны Гончаровой, особы, по его словам, крайне неприятной, которая строго воспитывает дочерей, любит молиться Богу и бьет своих крепостных.

Пушкин задумался.

– Трудная история… Там, где строго держат дочерей, любят Бога и бьют крепостных, не любят Пушкина и, наверно, говорят обо мне, как о беглом каторжнике. Впрочем, много зависит от Толстого-Американца, от его тонкого чертовского сватовства.

Скоро приятели придумали. Во-первых, через Толстого-Американца добиться разрешения у мамаши Гончаровой на посещение их дома. Во-вторых, ни в коем случае сразу не свататься. В-третьих, поручить Толстому-Американцу разузнать точно, о каких именно важных грехах молодости поэта известно у Гончаровых. В-четвертых, поручить Толстому-Американцу, основываясь на мамашиных сведениях о грехах Пушкина, сделать убедительные дружеские возражения Наталье Ивановне в целях поддержания высокой репутации поэта.

Толстой-Американец, не замедливший появиться, с радостью взялся за дело подготовки к сватовству Пушкина. Через несколько дней, побывав у Гончаровых в качестве старинного их друга, Толстой-Американец повез Пушкина в дом Наташи.

С невероятным волнением поэт входил в дом Гончаровых, где пахло мертвечиной чуждой среды и ладаном мещанских обывателей, но где, как юная монахиня в монастыре, скрывалась от грешных глаз черноокая красавица Наташа.

Чопорная Наталья Ивановна, еще раз представив поэта своим дочерям, наставительно сказала:

– Я очень рада, Александр Сергеевич, вас видеть у себя, тем более что Федор Иванович, наш друг, рекомендовал вас как вполне нравственно исправившегося светского человека. Признаться, я была, как многие из нашего круга, дурного о вас мнения, но теперь, надеюсь, мы будем друзьями. Я прошу вас с Федором Ивановичем заглядывать к нам почаще, – моим девицам будет развлеченье и кое-что они узнают от вас о французской литературе.

– Благодарю вас, Наталья Ивановна, за доверие, – скромно раскланивался Пушкин, чувствуя напряженную неловкость.

Поэта охватила тоска, он стал застенчив и молчалив. Наташа села за фортепьяно. Музыка освободила поэта от первой неловкости; теперь он увидел, что Наташа стала почти взрослой, еще прекраснее, еще величественнее. И тем недостижимее казалось его намерение.

Короткие и смущенные взгляды Наташи веяли прохладой равнодушия; в них даже не было порывов того женского любопытства, которое свойственно девицам ее переломного возраста. Однако, как он заметил, не было и того неприязненного света в ее глазах, что посылается во взглядах как отрицание или отказ.

Пушкин ушел от Гончаровых туманным, пообещав, впрочем, через два дня прийти с Толстым снова. У Нащокина, куда направился поэт, он сел на свой привычный диван, закурил трубку и после долгого молчания рассказал другу о своем визите к Гончаровым, о своей тайне:

– Кровь горит, когда о Наташе думаю… Да только страшусь, а вдруг ничего не выйдет… Тоска…

Нащокин утешал:

– Выйдет. Не унывай! Я тоже принимаю на всякий случай меры, – хочешь мы пошлем в гости к старухе Гончаровой жену нашего археолога Малиновскую, – она там бывает запросто, как и Федор Толстой. Малиновская хорошая баба и с толком наговорит в твою пользу.

Пушкин обрадовался:

– Это прекрасно! Баба бабе поверит больше. Я сам прежде поговорю с Малиновской…

Через два дня поэт снова побывал у Гончаровых и опять ушел в тумане застенчивости и молчания: ему не верилось в возможность успеха, а чувства к Наташе крепли с возрастающей ясностью.

В свое третье посещение Пушкин неожиданно для себя, а может быть, ради испытания впечатления Наташи, при прощании с ней сказал, грустно глядя в заманчивую даль ее безоблачных глаз:

– Я уезжаю в Петербург. Прошу не забывать меня, Наталья Николаевна…

– Забыть? Возможно ли?.. – вдруг ответила Наташа, опустив глаза и густо покраснев, как опускается заходящее солнце.

Пушкин укатил в Петербург, где приступил к печатанью «Полтавы», сгораемый желанием добиться разрешения на напечатанье любимого произведения «Борис Годунов». Но все это было не то…

Жгучее томление одиночества беспокойно росло. Хотелось найти, обрести свой угол жизни и вздохнуть, наконец, по-человечески. У костра счастья хотелось согреть замученную в мятежностях душу.

А счастье не приходило. Все совершающееся вокруг, отмеченное каторжным клеймом времени, было ненавистно и несносно, угнетало нравственное состояние. Горячая жажда размаха личной деятельности утолялась безграничным унижением. Поэт снова скрежетал в черной тоске. Теперь, как никогда, он был недоволен собой: ему казалось, что он стал малодушным и потерял уверенность в своих жизненных замыслах.

Он упрекал себя за безалаберность и случайность своих поступков и действий; он нападал сам на себя за то, что, приняв решение и приблизившись к цели, он напрасно, зря, глупо покинул Москву, а эти два петербургских месяца окончательно убедили его в этой напрасности: ведь единственным утешением за это время была мысль о Наташе и призывающим сиянием горели ее последние при прощании слова: «Забыть? Возможно ли?..»

– В Москву! – решил Пушкин.

И снова зазвенели валдайские колокольчики по предвесенней укатанной дороге. А пока поэт гнал к желанному берегу, у Гончаровых в гостях сидел их старый знакомый князь Долгоруков, тайно служивший агентом Третьего отделения, и по секрету шептал Наталье Ивановне:

– Оберегайтесь, милая… Пушкин под надзором полиции… Опасная, вредная личность. Ни Бога, ни царя не признает… Сочиняет мерзкие эпиграммы на высшее начальство, на правительство, на священных, духовных лиц… Низкой нравственности человек…

Наталья Ивановна наливалась яростью. Но после ухода услужливого князя пришла Малиновская, жена археолога, и, узнав о посещении князя Долгорукова, предупредительно заохала:

– Ох, голубушка, ох, душенька Наталья Ивановна, да разве можно пускать к себе в дом этого князя Долгорукова! Срам! Ведь он, подлец, детский приют обокрал. Двух девочек опозорил. Сегодня вся Москва говорит. А вы тут сидите и, ничего не зная, принимаете таких преступников. Беда, что подумать могут о вас.

– Да когда же, душенька, это произошло? – побледнела от ужаса старуха Гончарова.

– Только что открыли, – сообщила Малиновская, – муженек мой все это сказывал. Зачем же он, окаянный, был у вас?

– Денег взаймы просил. А какие у нас теперь деньги, – вздыхала Наталья Ивановна, – когда мы сами разорены. Приданого дочерям – и того нет. Беда.

– Возьмут дочерей и без приданого, – успокаивала Малиновская, поглядывая на Наташу, сидевшую в другой комнате за бисерным вышиванием.

– Нет, матушка, – горевала Наталья Ивановна, – таких рыцарей-женихов нет ныне, чтобы взять невесту без приданого. Да и не полагается по обычаю.

– Ну как нет, – сватала Малиновская, – есть, голубушка, есть, родимая. Есть такие женихи, да такие золотые рыцари, да такие знатные…

– Поди, про Пушкина опять, – догадывалась старуха, – про него речь идет?

– Да про кого же больше, – сияла Малиновская, – про кого же больше и говорить. Слава о нем реченькой серебряной разливается… Вся Россия знает о Пушкине…

Наташа, замедлив шитье, зорко слушала.

– А я боюсь этого Пушкина, – мысленно крестилась старуха, – прямо как нечистой силы боюсь. Страшные грехи говорят о нем.

– На то, голубушка, и слава человеческая, – объясняла сваха, – чтобы злое и доброе, худое и хорошее на одну головушку разом сыпать. Кому что вздумается. Злые сыплют злое, а добрые золотое. В этом и слава состоит. Я вот, сами знаете, сколько больших благородных людей встречаю, и все они не иначе как с великой любовью и отменным уважением говорят об Александре Сергеевиче. И приезда его ждут, будто светлого праздника.

– А когда он приедет? – вдруг спросила Наташа.

– Да если бы знал он, – радовалась ее вопросу Малиновская, – что Наташенька это спрашивает, примчался бы он на перекладных в один момент.

– Прилично ли девице, – ворчала мать на дочь, – об этом спрашивать. Молчи да шей себе. Не суйся в чужие разговоры. Собирайся лучше к вечерне. Пора. Звонят.

Малиновская ушла, довольная началом…

Пригнавший в Москву Пушкин, на другой же день, побывав с Нащокиным у Малиновской и у Толстого-Американца, посоветовавшись с Соболевским и Вяземским, отправился к Гончаровым. На счастье петербургского гостя, случилось так, что дома оказались только две девицы – Наташа и Александра, которые искренно его встретили:

– Ах, наконец-то!

Впервые торжествующе заметил поэт, что Наташа без матери оказалась совсем иной: ее приветливое обаяние напомнило Пушкину тихое крымское море в час восхода, и ему стало бирюзово легко. Повеяло дыханием безбрежного счастья.