Сергей Сергеев-Ценский – Невеста Пушкина. Пушкин и Дантес (страница 53)
Пушкин загорелся:
– Да, да, ты прав: прежде всего – великое дело!
Загрустила и Родионовна, понимая печаль расставанья.
Снова, как при встрече, начали обрываться фразы, мысли, темы.
Еще недавнее беспечное веселье сменилось нервным созерцанием.
Родионовна подала ужин.
Пить вино и говорить тосты не хотелось.
Пушкин просил друга:
– Пошли мне книг, больше книг. А то я умру с тоски, с ума сойду. У всех прошу новых книг.
Пущин обещал:
– И вина тоже пошлю.
Наконец под окном у крыльца вздрогнули колокольчики.
Вздрогнули и сердца расстающихся.
Пушкин налил прощальные стаканы.
Чокнулись.
У Пушкина, как бриллиант, выкатилась слеза из левого глаза, освещенного лампой.
Поэт крепко, сочно, громко вздохнул:
– Эхх…
И бросил, хватив об пол, недопитый стакан.
Сел, закрыв глаза.
Родионовна, обливаясь слезами, помогала одеваться Пущину, который закусил от боли губы и не мог ничего говорить.
Молча он подошел к Пушкину, крепко обнял друга и, как бы отдавая ему душу свою, прижал его близко, с трепетом величайшей дружбы и, может быть, с черным предчувствием последнего свидания…
Пушкин сквозь душившие слезы начал какие-то слова…
Пущин, закусив еще сильнее губы, махнул рукой и выбежал в сени, по пути поцеловав няню.
В прощальный раз он выглянул из кибитки.
Кони тронулись, рванули под гору.
Пущин видел: на крыльце со свечой стоял Пушкин, будто единственная искра надежды, будто единственный маяк среди ночи…
Анна Керн
Часть ледяной тяжести одиночества поэта увез с собой Пущин, наполнивши друга бодростью и энергией.
Теперь оживившийся Пушкин стал светлее и радостнее, жадно усилил обильное чтение книг, которые по его требованию присылали брат Лев, Дельвиг, Плетнев, Вяземский, Пущин.
Много писал писем друзьям.
Постоянно направлял своего брата Льва по изданиям своих вещей и особенно – по торговой стороне добывания гонораров.
С горячей охотой работал над «Борисом Годуновым».
По-прежнему после обеда любил верхом на своем Воронке сгонять за новостями в Тригорское.
Подошла весна и принесла другого близкого друга лицейской юности – Антона Дельвига.
Пушкин ребячески радовался приезду Дельвига, с которым чувствовал себя по-братски просто, сердечно и весело.
Вечером повел друга в Тригорское представить его молодым соседкам, которые к лету, по обыкновению, слетались к Осиповой, как птицы со всех сторон.
Однако деревенский отдых в доме поэта Дельвиг предпочитал тригорским вздыхающим барышням.
Прогостив немного, но жарко согрев гонимого товарища, Дельвиг отбыл в Петербург.
Скоро приехал Алексей Вульф из Дерпта, на каникулы.
Летняя жизнь в Тригорском расцвела своим шумным хлебосольством.
Пушкин и Вульф приятельски делили сердечный успех среди девического населения Осиповых.
Но все это быстро надоедало.
Поэт уходил в раздолье полей или скрывался под рябинами, на берегу Сороти, – здесь дышалось легче и утешительнее.
В солнечное, бирюзово-изумрудное утро воскресенья конца июня Пушкин встал, как всегда, около семи утра. Взглянув в окно на дивный день (после хмурой недели), наскоро выпив кофе и закусив земляничным пирогом, отправился в кумачовой рубахе, взяв в руку соломенную шляпу и дубовую палку, гулять.
По пути захватил двух своих собак-волкодавов.
С горы он увидел в далеких лугах яркоцветные, горящие от солнца пятна: то крестьяне вышли косить траву.
Полюбовавшись с высоты несколько минут любимой картиной сенокосной поры, он спустился под гору, вдыхая глубоко смолистый аромат сосен. Зашагал по лесной сыроватой дороге, а по сторонам весело носились собаки, полаивая на белок, гоняясь за зайцами.
Вдруг в совершеннейшей тишине послышался издалека звон колокольчиков.
Он остановился. И по возникающему, вспыхивающему звону решил, что это едут в Тригорское: значит, после обеда надо будет пойти туда непременно.
Предчувствие сулит радость, а примета – звон слышался с правой стороны – подтверждает предчувствие.
Но беда, если на обратном пути заяц перебежит дорогу: дурные вести приедут в Тригорское.
И, чтобы избежать зайцев, суеверный Пушкин, заразившийся суеверием и приметами от Родионовны, бросился бегом в сторону ближайшего расстояния от полей, со страхом поглядывая вперед и науськивая собак, взбудораженных бегством хозяина, поднявших страшный лай, на радость беглецу.
Наконец он выбежал на опушку, обливаясь потоп, обмахиваясь широкополой соломенной шляпой, расстегнув ворот рубахи.
Довольный, он направился к своим неизменным подругам – трем соснам у дороги и, утомленный, сел у ствола одной из сестер, закурив трубку.
Около, высунув языки, легли в тени собаки, с недоумением поглядывая на хозяина и подумывая: почему мы, собственно, так бежали?
Пушкин понимал лукавые взгляды собак и, победно улыбаясь, разлегся на колючем ковре сосновых игл и шишек, подложив под голову шляпу.
Сквозь густую сеть рыже-зеленых ветвей он смотрел на голубые куски неба и бездумно дышал солнечной тишиной, слушая, как в далеких лугах косари точат косы.
Повалявшись с полчаса, он лениво побрел на луга, наслаждаясь безмятежным днем.
Не доходя до лугов, его остановил повеявший густой, пьянящий аромат скошенной травы.
Он закрыл глаза и упился сочным благоуханием, как пахучим вином.
На лугах, где пахло еще острее, Пушкин подходил к крестьянам-косарям, почтительно здороваясь с ними за руку, дружески разговаривал с ними о хозяйских делах, о разных нуждах, о предстоящем урожае, об обидах помещичьих, о слухах про волю крестьянскую.
И пил с косарями хлебный квас.
Крестьяне дружили с Пушкиным, называя его «молодым Сергеичем», и искренно почитали его как доброго человека-заступника, сосланного барской властью.
К тому же Пушкин одевался по-мужицки и вел себя так простецки, что в общей группе крестьян он ничем внешним не отличался.