Сергей Сергеев-Ценский – Невеста Пушкина. Пушкин и Дантес (страница 52)
– Вот спасибо, Арина Родионовна, напомнила: подарок я Пушкину привез. Смотри, друг, это – рукописная комедия некоего Грибоедова «Горе от ума». Поди, слыхал из писем?
– Слыхал, – обрадовался Пушкин, перелистывая тетрадь, – говорят, что комедия отменная. Почитаем вслух после обеда, посмотрим. Кстати, я давно не читал перед публикой.
– Прелюбопытная комедия, колкая, ядовитая вещь. Ну а теперь стихов, стихов! – закричал Пущин. – Хочу услышать твои новые стихи!
– Пожалуй, если хочешь, – заволновался Пушкин, перебирая на столе листы, – вот прочту отрывок из «Евгения Онегина».
И поэт, чуть присев на письменный стол, заложив левую руку за борт сюртука, начал с увлечением, мастерски читать вчерашнюю работу.
Восхищенный Пущин, откинувшись в кресле, жадно ловил каждое слово поэта, наслаждаясь его четким, певучим, превосходно льющимся, глубоко проникающим голосом с характерным отзвуком легкого звенящего металла.
В общем умышленно бравирующем тоне чтения Пушкина и в его манере высоко и гордо при чтении держать голову Пущин узнавал и видел в поэте его неизменную, чисто юношескую удаль и ту широкую прирожденную отвлеченность от будничной жизни, которая делала Пушкина вечным взрослым ребенком, способным на великие, мудрые дела.
Теперь, во время чтения стихов, Пущин, непосредственно воспринимая все существо Пушкина, ясно и окончательно понял, что, действительно, учитывая оригинальный, исключительный характер поэта, нельзя его вмешивать в политическую тайную работу общества, требующую прежде всего людей практических, выдержанных нравом.
Пушкин, кончив чтение и не дожидаясь восторгов гостя, начал трясти его за плечи:
– Да неужели, черт возьми, мы снова вместе, неужели я снова читаю тебе стихи, Пущин, душа моя! Правда ли это? Никак не могу поверить. Подумай: вся лицейская жизнь перед глазами, как живая. Вспомни…
И дальше лицейские друзья наперебой, как утренние птицы, как вдруг увлеченные дети, без умолку заговорили о лицейском прошлом и замелькали, будто искры, родные слова:
– Энгельгардт… Куницын… Кошанский… Гоголи-моголи… Кюхля… Дельвиг… Гусары… Девчонки… Через забор… Запрещенные книги… Экзамены… Коридор… Свои журналы… Первые стихи… Любовь… Дуняша, Маша, Таня, Дарья… Ночи… Луна… Вольнодумство… Царь… Жандармы… Вольтер… Руссо… Байрон… Эпиграммы… Доска…
Родионовна, топя печку, весело вздыхала:
– Ну и проказники… Вот и дожили…
И вдруг Пушкин:
– Ты, Пущин, теперь член тайного общества?
– Да… Не скрою от тебя…
– Расскажи мне, друг, как идут у вас политические дела? Может быть, и мне надо вступить в члены тайного общества? Что ж, я готов… Готов…
Пущин встал, нервно заходил по комнате:
– Нет, нет… Поговорим потом…
Пушкин обиженно-грустно опустил голову:
– Понимаю… Вижу, что недостоин я вашего просвещенного круга… Слишком много натворил разных глупостей… Не стою доверия…
Пущин поднял с дивана огорченного друга, крепко обнял его, расцеловал, и они в обнимку заходили по комнате:
– Не обижайся, Александр, но, право же, будет лучше для всех нас и для всей России, если ты останешься самим собой, как ты есть. Ведь ты воспитываешь свободный дух в человеке, а это самое главное. К тому же ты в изгнании, и теперь каждое твое произведение приобретает смысл народности, – тебя читают десятки тысяч, тебя любят и все желают тебе скорого освобождения из ссылки. Конец близок. Потерпи еще немного… Трудись дальше… Бодрись, не унывай, не огорчайся, друг…
Пушкин задумался, потом просветлел, улыбнулся:
– Пожалуй… Может быть, вы и правы… Надо еще терпеть, если недолго… Надо еще трудиться, если любят меня читать… Впрочем, я и так терплю и тружусь усердно, – благо никто не мешает. Пожалуй, я отчасти доволен, что живу в деревне; уж очень устал я от городского шума, суеты, передвижения, разных беспокойств. Особенно устал я от оскорблений, вроде того, что было в Одессе, где граф Воронцов, жестокий негодяй, видел во мне только коллежского секретаря. Но я ему дал понять, что высокое звание писателя ничуть не ниже графского достоинства.
Вошедшая Родионовна, приодевшись пригляднее, позвала:
– Милости просим, Иван свет-Иваныч, поглядеть в моей комнате, как крестьянские девахи рукодельничают.
Друзья вошли к няне через коридорчик.
Девушки поклонились, продолжая работать на пяльцах под тихую песню.
Пущин случайно заметил, как Пушкин вдруг скрыто-приветливо переглянулся с самой красивой из рукодельниц – белокурой девушкой с глазами цвета цветущего льна.
В свою очередь Пущин подморгнул по этому поводу Пушкину и чуть толкнул его в бок.
Друзья поняли друг друга, хитро улыбаясь.
В это время из кухни вошла женщина и прошептала:
– Пришел отец настоятель.
Пушкин бросился к себе, гость за ним.
Настоятель Святогорского монастыря, рыжий, святообразный человек, с заплывшими, зелеными, как две пуговички, глазками, приставленный псковским губернатором надзирать, между святыми делами, за жизнью Пушкина в деревне, по-лисичьему поздоровавшись с поэтом, подозрительно взглянул на Пущина, протягивая веснушчатую лапу с насильной улыбкой.
И только когда хозяин объяснил чин гостя и то, что гость учился с ним вместе в лицее, поп, видимо, успокоился, ибо разгладил кирпичную бороду и даже высморкался.
Сделав неловкий вид будто случайного посещения – мимоходом, поп, откашливаясь, вышел, похвалив метель, которая наконец-то улеглась.
– Так бывает и в жизни человеческой, – неуверенно оставил поп на прощанье.
Пушкин в двух словах, явно не желая говорить о роли настоятеля, объяснил гостю:
– Поп шпионит. Забудем эту рыжую неприятность. Черт с ним. Лучше поговорим об Андре Шенье, которого я возношу до небес.
Друзья с жаром разговорились о поэте-революционере.
Пушкин вдруг припал к плечу Пущина и, поглядывая на дверь, шепнул:
– Хочу сбежать за границу… лучше будет… Мочи нет жить в своем Отечестве… Смертельно… Глупо…
В этот момент вошла няня и принялась накрывать стол к обеду.
Пушкин упорно упрашивал Пущина поехать после обеда в Тригорское, к Осиповым, имея в виду дорогой или у Осиповых ясно развить свой план бегства Пущину. Но гость заупрямился, желая остаться один на один с чудесным хозяином, на которого не мог наглядеться, и еще потому, что ночью надо было выехать в обратный путь.
За обедом появились бутылки клико из чемодана Пущина.
Пушкин поднял тост:
– Я пью за великое дело нашего тайного общества, в котором вижу спасение лучших идеалов свободы России. Верю, заря новой жизни взойдет. Верю в близкий конец самодержавия. И ты, Пущин, скажи всем, что я душой и телом нераздельно с вами заодно, весь ваш Пушкин с головой. Пьем же за наш союз и прежде всего за освобождение крестьян!
Все трое расцеловались и выпили.
Сквозь слезы Родионовна сказала:
– За вольную волюшку!
Тост поднял Пущин:
– Я пью за то, чтобы нам поскорее свидеться в Москве или Петербурге при счастливых обстоятельствах, когда наша гордая, бурная, русская любовь Александр Пушкин, наш родной гений, будет наконец свободен в свободной России. Я тоже верю, что это будет скоро, а пока передам желанные слова: Пушкин с нами!
– С вами, с вами! – кричал поэт, целуя гостя и Родионовну, схватил бутылку наливки и побежал в комнату няни.
Через минуту в девичьей половине разнеслось звонкое:
– Ура! За здоровье Ивана Иваныча! Ура!
– Ты слышишь! – сиял разошедшийся хозяин.
За кофе Пушкин достал рукописную комедию «Горе от ума» и начал громко, восторженно читать, на этот раз жестикулируя левой рукой, как бы чуть играя.
В двери высунулось несколько розовых девичьих голов, с любопытством слушавших увлекшегося чтением хозяина.
Теперь читал он еще прекраснее, чем утром, быстро заразился веселостью текста, а в минуты веселья Пушкин бывал несказанно обаятелен, и блестящ, и игрив, как искристо-пенистое клико.
Прочитав пьесу, сделав несколько замечаний вроде того, что автор комедии умнее Чацкого, тут же залпом прочитал несколько своих отрывков и, между прочим, начало «Цыган».
Вечером за трубками, когда в разговорах о Южном тайном обществе, которое своей революционностью было ярче Северного и потому больше нравилось поэту, вдруг почувствовалось, что Пущину надо скоро ехать. Пушкин тихо, мятежно-внутренне загрустил, как бы страшась остаться один в снежной глуши.
Пущин это понял сразу и стал говорить о важности экономии времени, когда ждет великое дело.