Сергей Сергеев-Ценский – Невеста Пушкина. Пушкин и Дантес (страница 46)

– Э-э, не понимает! Не за митрополита! Не за Филарета!.. И выйдет так: пусть всякий митрополит за себя пьет, а? Давыдов, верно?

– Больше я вам пить ни за кого не советую – ни вперед, ни обратно! Нынче под стол незачем валиться: ножек жены Пушкина там нет! – берет у него рюмку Давыдов.

Языков, грозно пьяно подымаясь, кричит тоненьким голосом:

– Я-я свалюсь под стол? Я-я?

Но тут Никита входит с письмом и обращается ко Льву Пушкину:

– Вот… Александру Сергеичу велено передать… от барыни Гончаровой.

– От Гончаровой? Он должен там быть сам, но… придется все-таки распечатать… не случилось ли чего скверного!

Разрывает Левушка конверт и прочитывает письмо.

– Ну, так и есть! Хочет отложить свадьбу!

– Как так?.. Отложить?.. Это после мальчишника-то?.. Ура! Пушкин спасен! – гремят голоса гостей.

– Ступай пока, Никита, я сейчас дам ответ, – говорит Левушка. – Ну, не прав ли Саша, что ее возненавидел?.. На те двенадцать тысяч, что она взяла у него, говорят, она себе самой платьев нашила, вообще размотала их всячески, а теперь… пишет, что нет денег даже и на карету!

– Да ведь завтра последний день, когда можно венчать! А там жди до Красной горки! – удивляется письму Вяземский.

– Ка-ко-ва, а? – сжимает кулаки Нащокин.

– Надо послать ей денег, ничего не поделаешь! – советует Левушке Киреевский, а Елагин говорит вдумчиво.

– В крайнем случае, если сейчас денег дома у вас нет налицо, то я мог бы… предложить взаймы… Вот тут у меня. – И он неуверенными движениями охмелевшего вытаскивает свой бумажник.

– Спасибо, пока не надо! Я думаю, Саша там будет же у нее, устроит как-нибудь! – решает Левушка.

А Языков, обнимая Давыдова, пищит ему на ухо:

– Вот это так тещинька у Пушкина растет, а-а?.. Вот это так клад незаговоренный!..

И все неистово хохочут.

Глава одиннадцатая

6 часов вечера 18 февраля 1831 г. Комната в доме Гончаровых в Москве на Никитской. Натали убирают к венцу. Только что кончил свою работу куафер-француз и, получив мзду, уходит, раскланиваясь и унося ящик со своими инструментами.

Наталья Ивановна, уже одетая в новое богатое платье, Екатерина Николаевна и Александра Николаевна тоже в новых модных платьях, посаженая мать Натали – шестидесятилетняя Анна Петровна Малиновская, жена начальника Московского архива, и горничная Даша созерцательно рассматривают сооружение куафера из волос Натали.

– Ах, может быть, этой прическе и полагается такой быть, – француз это лучше меня знает, – но мне бы хотелось, чтобы была проще! – сетует на француза Малиновская. – Во-первых, она очень, очень открывает шею Натали… Правда, шейка у нее прелестная, но все-таки… мне кажется…

– Да ведь все будет прикрыто фатой! Разве из-за фаты будет так видна шея?.. Дашка, подай фату! – командует Наталья Ивановна, хотя по свадебным обычаям тех времен ей бы и не полагалось вмешиваться.

– А веночек, веночек где? – беспокоится Малиновская.

– Здесь же все вот… и фата, и веночек! – подносит Александра Малиновской веночек, в то время как Даша – фату.

– Значит, банду нельзя уж надеть, если веночек? Как жаль! – вздыхает Натали.

– Да! да! Еще и бандо!.. Тебе, конечно, хочется нацепить на себя все, все, все! – журит ее мать. – Ты бы лучше запомнила, что нельзя колец ронять на пол, когда будете с женихом кольцами меняться!.. Знай, это очень, очень плохая примета!

– И на коврик первая становись! Говорят, это нашу сестру тоже избавляет от всех напастей, хе-хе! – по-старушечьи смеется Малиновская и примеряет к голове Натали веночек, потом фату.

– На какой такой коврик? Я ничего не знаю! – капризно говорит Натали.

– Перед налоем коврик… Там тебе покажем, покажем, когда в церкви будем!.. Ну, какая ж досада, митрополит не позволил у князя Сергея Михайловича венчаться!.. Это все потому, что Пушкин! Кому-нибудь другому он бы, разумеется, позволил! – находит случай попенять на жениха Натали ее мамаша.

– Ну, не все ли равно, мамáа́, у князя Голицына или у Вознесенья? – пожимает голыми плечами Екатерина.

– Ка-ак это все равно?.. – негодует Гончарова. – Натали, нагни же голову, что ты стоишь, как преображенец в строю!.. Как это все равно? Это нам настолько больше будет стоить, что… Пусть жених платит! Пусть жених за все платит! У меня нет денег!.. Из-за него отказал Филарет, – пусть же он и платит… Вы представьте, Анна Петровна, когда надо было представить справку о говении, оказалось, что он несколько лет кряду не говел!.. Ка-кой ужас! Ка-кой ужас! Вот что оказалось: не-сколь-ко лет не говел! – заламывает руки от ужаса Наталья Ивановна.

– Холостые иногда забывают… Теперь уж Натали за ним следить будет, чтобы не пропускал поста… Даша! Подколи вот здесь, вот это место булавкой! – суетится Малиновская.

– Вот это место, барыня? – нацеливается булавкой Даша.

– Выше! Выше! Вот здесь! – решительно показывает Гончарова, чем очень изумляет Малиновскую:

– Наталья Ивановна! Что вы! Что вы! Совсем напротив! Вот здесь подколоть надо, ниже!

– И по-моему, тоже ниже надо, – становится на ее сторону Александра.

– Я тоже думаю, что ниже! – соглашается с ней и Екатерина.

– Все видят, что ниже! Все видят, что ниже! И эта видит, и та видит, одна только я не вижу! – кричит Гончарова. – Ну, делайте как хотите, мне все равно!.. Ничего у нас не готово! Все у нас скверно!.. Я говорила, что отложить надо свадьбу до Красной горки! Нет! Настояли на своем!.. Ну и делайте, как хотите! – И она круто отворачивается и делается безучастной.

– Все уладится, все уладится, Наталья Ивановна! Не волнуйтесь напрасно, поберегите себя, – успокаивает Малиновская. – В церкви, я думаю, народу будет как на Пасху! Полагала я, что вместе с княгиней Верой Федоровной посажеными матерями будем, а с нею вон какой случай страшный!..

– Откуда именно упала Вяземская, я не пойму? – спрашивает Екатерина.

– Со стола… Стала икону в угол вешать или прибивать, – никому не хотела доверить иконы, сама хотела повесить, – а стол под ней опрокинулся!.. Она без памяти часа три лежала, и ребеночка скинула… Теперь в постели – мертвец мертвецом!.. А вдруг не выходится, не дай господи! А какая была хохотунья… Не знаю уж, сам-то Вяземский будет ли на свадьбе!.. Ну, вот так, Натали-голубчик, кажется, все у нас хорошо будет… Погляди-ка на себя в зеркало.

– И сам князь Вяземский будет, и сын его Паша с иконой… – осведомленно говорит Натали и смотрится в зеркало, но добавляет возмущенно:

– Ах, мне так совсем не нравится!

– Ну вот! Тебе все не нравится!.. Конечно, тебе хотелось бы непременно еще и бандо под веночек надеть! – язвит ее Александра. А Наталья Ивановна торжествует:

– Я говорила, что надо было подколоть выше!.. Ну, да, впрочем, кареты еще нет, и я даже не знаю, будете ли вы сегодня венчаться?

– Мамáн, неужели?.. Почему же нет кареты? – пугается Натали.

– Нет, нет, и все!.. А уж четверть седьмого!.. Четверть седьмого, а кареты еще нет!

– Неу-же-ли уж четверть седьмого? – еще более волнуется Натали.

– Когда Сабуровых свадьба была, то их отлично в домовой церкви Обольянинова обвенчали! А вот когда Пушкина свадьба… – начинает скрипеть Наталья Ивановна, но ее перебивает Катерина Алексеевна, входя поспешно.

– Карета подъехала!

Следом вбегает и Софья Петровна, радостно сообщая:

– Карета и сани… кажется, даже двое саней…

– Ну, вот и карета! И слава богу!.. И мы готовы, – говорит Малиновская.

– Карета? А какая карета? – все-таки недовольно спрашивает Гончарова.

– Обыкновенно, карета, – разводит руками Катерина Алексеевна. – Так мне передали, а я вам.

А Софья Петровна подхватывает поспешно.

– И сани тоже должно быть… обыкновенные…

– Как же мы в одной карете поместимся все? – недоумевает Екатерина.

– Не знаю уж… А сани? – считает всех в комнате глазами Катерина Алексеевна.

– Двое саней! Двое, а не одни, – напоминает Софья Петровна.

– Ну, значит, мы сейчас и выходить можем… – решает Малиновская.

В это время за дверью мужские голоса и среди них отчетливый голос Пушкина:

– Ничего, ничего, братец, мне можно!