Сергей Сергеев-Ценский – Невеста Пушкина. Пушкин и Дантес (страница 42)
– А знаешь ли, пугачевщина – это любопытный сюжет! – щелкает пальцами Пушкин. – Я вот пожил в Болдине, ко многому присмотрелся. Может, Петр Андреич, я и займусь когда-нибудь пугачевщиной, как ты недавно занимался Фонвизиным… Польское восстание – одно, пугачевское – другое. В Польше подымается нация, которая помнит свою государственность, а там что такое было? Хотели основать мужицкое царство и чтоб Емелька был мужицкий царь – Емелька 1-й? Как шла на нас однажды Польша и сделала Гришку Отрепьева царем на Москве, это я изобразил, худо ли, хорошо ли, про то Булгарин знает, надо бы и пугачевской смутой заняться… что ты на это скажешь?..
– Ох, что-то подозрительна мне, русскому чиновнику, страсть твоя не к порядку, а именно к смутам! – улыбается Вяземский.
– Все еще толкуют о Польше? Как вам не надоест! – пожимает плечами Вяземская, входя.
– Хочу, Вера Федоровна, проситься в армию Дибича! – обращается к ней Пушкин. – Ведь был же я в армии Паскевича, авось и к Дибичу попаду!
– Ха-ха-ха! Будете в своей шляпе и плаще мчаться с пикой, как бедуин! – вся колышется от смеха весьма смешливая Вяземская.
– Да, смейтесь, смейтесь! А я уж решил зачислиться юнкером! И пусть убьет меня там какой-то Вейскопф… Ведь от белоголового должен я принять смерть: так мне предсказано!
– Будет уж вам с предсказаниями! Не маленький!
– Войныч, а? – обращается Пушкин к Нащокину. – Княгине все только шутки! Не хочет дать веры ни предсказаниям, ни приметам!
– Не-ет! Приметы, Вера Федоровна, меня еще никогда не обманывали! – вполне серьезно поддерживает друга Нащокин.
– И меня тоже! – уверяет Пушкин, на что замечает Вяземский:
– Пушкин только Бога не признает, а в зайцев он верит!
– Во всяком случае, заяц меня от виселицы спас! Не поверь я зайцу в декабре 25-го года, быть бы бычку на веревочке, и лежали бы мои косточки рядом с костями Рылеева, – в который уже раз вполне убежденно и горячо даже говорит Пушкин, чем заставляет рассмеяться Вяземскую.
– Ха-ха-ха, какой болтун!.. А вот что скажите мне, если знаете: где теперь Мицкевич?
– Не знаю точно, но думаю, что в самой каше. Место поэта, когда подымается восстание, быть в самой гуще, – не менее убежденно, чем о зайце, говорит Пушкин.
– И представь, что ты мчишься со своею пикой в атаку на польский отряд, а против тебя Мицкевич! Неужели ты пронзил бы пикой Мицкевича? – с большим любопытством спрашивает Вяземский.
– Мицкевича?.. Какой вопрос коварный! Если он будет так же, как я, в шляпе, то я его разгляжу издали… и я крикну ему: «Пане Мицкевич! То я – Пушкин»… И мы разведем свои пики в стороны и обнимемся.
– Это будет считаться изменой, что ты! – ужасается притворно Нащокин.
– Как так изменой? Пушкин – один в России, Мицкевич – один в Литве и Польше… Оба они – большие поэты… И врагами они ни в коем случае быть не могут! Об этом я не хочу даже и думать!
– Да ведь вы и не встретитесь с Мицкевичем, конечно, куда уж вам уехать от своей невесты! – ехидничает Вяземская.
– Кончено с невестой, княгинюшка! – горячо заявляет Пушкин. – Кончено совершенно! Я уж не жених больше, и к лучшему! – И Пушкин поет на былинный мотив:
– Да что вы, что вы, Александр Сергеич! – удивляется Вяземская.
– Я уж говорил ему, что так порядочные люди не поступают! – возмущенно замечает Нащокин.
– Да, вот таких бы окаянных баб, как мамаша моей Натали, твоим бы порядочным людям! А я бы посмотрел издали и послушал! И уж хо-хо-тал бы я вчуже над этими дураками!..
– Значит, вы разлюбили свою Натали? – продолжает изумляться Вяземская.
– Нисколько!.. Но я смертельно возненавидел ее мамашу!.. И если бы женщин позволено было бить, о, с каким бы наслаждением я изувечил эту гнуснейшую бабу! Натали от нее страдала и страдает так же, как и я… Я в этом уверен… И Натали мне хотелось бы вырвать…
– За чем же дело стало?
– По-моему, за деньгами! – догадывается Вяземский.
– И не такими большими! Поверьте, что не такими большими! – поддерживает его Нащокин.
А Пушкин поет у окна:
– Ведь если бы я не проигрался недавно, я дал бы ему каких-нибудь десять тысяч и сказал бы: «Тащи к своей теще и говори: На тебе, проклятая, шей приданое и назначай день свадьбы!» – очень энергично говорит Нащокин.
На это живо отзывается Пушкин:
– Ты думаешь, что все дело в каких-то там десяти тысячах?.. У меня и сорок тысяч может быть, когда я заложу имение…
– А вот заложи, попробуй, да понеси ей всего только десять тысяч, больше не давай, – советует Нащокин. – И скажи непременно: «Даю взаймы!» Непременно скажи это, потому что не обязан ты, жених, шить приданое невесте на собственный счет… И вот ты увидишь тогда, что из этого выйдет!
– Совет не плох, Пушкин! Попробуй в самом деле! – говорит Вяземский.
– Попробовать я могу, попытка не пытка… но она швырнет мне эти десять тысяч в лицо, тем дело и кончится!
– Не швырнет, не-ет! Я вижу, что она не из таковских, чтобы тысячами швыряться! – уверяет Войныч, а Пушкин поет по-прежнему:
– Что же вы, Александр Сергеич? – спрашивает Вяземская.
– Попробую, что ж… А если швырнет она мне деньги..
– Тогда ты свободен! Тогда ты деньги эти собери, низехонько ей поклонись да приходи ко мне, – хлопает его по плечу Нащокин. – И пойдем мы с тобой в клуб… И выиграем мы на них триста тысяч… Потому что кому не везет в любви, везет в карты! Это-то уж из примет примета!
– Ха-ха-ха! А заяц, заяц? – вспоминает Вяземская, но Нащокин отвечает ей вполне осведомленно:
– Эта, Вера Федоровна, эта примета вернее даже и зайца!
Глава девятая
Гостиная в доме Гончаровых. Наталья Ивановна и Катерина Алексеевна. 5 февраля 1831 г.
– Кончено! Все запуталось! – горестно говорит Наталья Ивановна… – Я уж теперь совершенно ничего не понимаю!.. Давыдов оказался, в конце концов, совершенно не жених! Конечно, Натали ему нравится, но кому же она не нравится? Однако проклятые обстоятельства наши… – и разводит она беспомощно руками.
– Остается опять, стало быть, только Пушкин! – ласково напоминает Катерина Алексеевна.
– Пушкин!.. Этот Пушкин нам, может быть, только мешает! Какая он партия для Натали? Однако все думают, что уж, конечно, идет за Пушкина! Значит, не о чем больше и говорить!.. И не говорят. Вот поэтому-то именно и не говорят, что стоит у всех на дороге Пушкин! – зло разъясняет поэта Гончарова.
– А вы ведь будто бы с ним уже помирились, Наталья Ивановна?
– Ну а что же мне, гнать его, что ли?.. У него, конечно, есть свое хорошее качество: примерное постоянство. Ведь он знает уже теперь отлично, что Натали – круглая бесприданница, однако же он не уходит ведь, как этот Давыдов… который только супирант оказался, а совсем не серьезный жених!.. Нет, я недовольна Бильбасовой: это она, не поглядев в святцы, в колокол бухнула!.. Как-то так все выходит, что Пушкину и хотела бы, очень бы хотела я решительно отказать и не могу!.. А главное – деньги, деньги!.. Нам теперь даже и жить уж нечем становится, вы знаете?
– Ах, боже ж мой! – сокрушается Катерина Алексеевна.
– Да, да, нечем, нечем!.. Я думала что-нибудь получить с Яропольцев, однако этот противный Блюмберг…
– Наталья Ивановна! Вам надо бы его переменить! Я вполне, вполне уверена, что он ворует!
– Э-э, переменить! Они все воры! Этот хотя сует мне под нос свои книги конторские, а другие просто говорили: доходов в этом году никаких не будет! Выгоню Блюмберга, другой еще хуже будет. И где его искать? Все ищут честного управляющего, однако это – какая-то такая невиданная в мире штука, что даже и философский камень можно скорее найти!.. Я бы с отчаяния готова была и за Пушкина выдать Натали, да ведь мне не на что даже и подвенечного платья ей справить!.. И откуда может взять помещица денег, если хлеб восемь рублей ассигнациями четверть?.. Какой был ужас: холера! Но вот все мы остались живы, хоть и из Москвы никуда не бежали, а какая радость в том, что живы? Вот до чего он нас довел, этот старик! – намекает на Афанасия Николаевича Наталья Ивановна.
– А правда ли, говорил кто-то мне, будто сожителку свою одну замуж выдал и десять тысяч за нее дал? – очень рада вставить кстати приживалка.
– Ну, как же не правда, как же не правда? Для какой-то презренной твари он десять тысяч нашел, а для Натали, для своей любимицы… Я его растерзала бы на части! На части!
И она делает судорожные движения пальцами, терзая воздух.
– А дал бы эти десять тысяч Наташечке, совсем бы другое дело было!..
– Десять тысяч! О-о! Это, конечно, было бы нашим спасением! Но не только десяти тысяч, но и десяти рублей сейчас в доме нет! Что же, голую мне выдавать Натали? Срамиться на всю Москву? – приходит в отчаяние Гончарова.
– А будто бы Пушкин много стихов написал в своей деревне… не знаю уж, как он это мог…
– Ах, ну что там какие-то стихи! – презрительно морщится Гончарова. – Когда даже бумага фабрики Гончаровых не дает денег, он хочет убедить, что стихи его те же тысячи!.. Он и прежде мне говорил: «Борис Годунов»! «Борис Годунов»! Вот выйдет «Борис Годунов», и будут деньги!» Однако вышел же, и сам он принес мне книжку, а где же деньги? «Годунов» вышел, а денег все-таки нет! Вот так и будет с ним дальше! Книжки свои он будет печатать и будет развозить их по знакомым… Так, ради славы одной… Однако же славой сыт не будешь!