Сергей Сергеев-Ценский – Невеста Пушкина. Пушкин и Дантес (страница 41)

– Метет! Несосветимо метет!.. Метет и крутит! – вытирает мокрое лицо платком Крылов.

– Чуть-чуть мы с дороги не сбились, Александр Сергеевич! – сообщает Ползиков.

– Да уж и сбились было! Смотрим, ваша крыша… Я и говорю ему, – кивает на Ползикова Крылов, – «Э-э, так и быть! Хотя и незачем нам к поэту, давай уж заедем! Раз такое указание свыше; как крыша, с трубами, так и быть! Авось не выгонит!»

– Как знать? – политичничает Ползиков. – Поэты вообще – народ горячий, а уж Александр Сергеевич… – И он покачивает опасливо головой.

– Я ведь и сам бываю сердит, когда мне писать мешают!

– Выгнать я, пожалуй, не выгоню, а вот задушить – задушу! – делает свирепое лицо Пушкин.

– Ой! Чуяло мое серденько! – шутливо отступает Ползиков, прячась за Крылова.

– Стихами задушу, стихами! – кричит Пушкин.

– Хо-хо-хо! – густо и промороженно смеется Крылов.

– Ну, это, Александр Сергеич, мы уж как-нибудь вытерпим! – лисичкой увивается Ползиков. А Крылов хлопает себя по толстой шее сзади.

– Такого, как я, не удушите-с, не-ет!.. Вот Ползикова, пожалуй: он меня пожиже…

– Садитесь же, садитесь!.. – приглашает Пушкин. – Сейчас печку прикажу затопить… Самовар нам поставят… Никита! – кричит в двери Пушкин. – Самовар! И печку чтоб затопили!..

– А мы к вам, Александр Сергеич, не то чтобы нас только метелью занесло, а с новостью большой… – интригующе ухмыляется Ползиков. – И для вас, кажется, небезразличной! – поддерживает, крякая, Крылов.

– Ах, господа, самая приятная для меня новость была бы, чтобы я дальше никаких новостей в Болдине не получал! – живо отзывается Пушкин, и Крылов вопросительно смотрит на Ползикова.

– Гм… Что-то я с холода не разберу, что наш хозяин сказал!..

– Ну, одним словом, не желает Александр Сергеевич от нас с вами никаких новостей получать! – разъясняет ему письмоводитель.

– А-а, та-та-та-та! Не желает? Хорошо! Хорошо-с! Тогда не скажу! – И Крылов зажимает толстые губы, сопя лукаво.

– Говорите же, жду! – тормошит его Пушкин.

– Хо-хо-хо! – смеется Крылов по-стариковски, с кашлем. – Ага! Забрало за живое!

– Хи-хи-хи! – подхахатывает Ползиков тенором. – А теперь возьмем да не скажем!

– Не скажете? А я вам чаю не дам!.. Никита! Никита! Не надо самовара! – кричит в дверь Пушкин.

– Гм, а? Вот оборот какой!.. Пожалуй, ведь и в самом деле чаю не даст! – обращается к Ползикову Крылов.

– Это неприятно… – соглашается тот.

– И печки топить не позволю!.. Никита! И печку чтоб не топили! Не надо!.. – кричит Пушкин.

– Хо-хо-хо!

– Хи-хи-хи!.. Надо, пожалуй, сказать!

– Александр Сергеич! Перемените гнев на милость! Новость моя вот какая… – начинает, отхохотавшись, Крылов.

– Ага! То-то! – торжествует Пушкин. – Как окружной комиссар, сообщаю вам: холера на убыль пошла!

– На-ко-нец-то!.. – вскакивает Пушкин. – Вот это новость!.. Где? В Москве?

– Говорят, и в Москве тоже… Отхлынула, одним словом!.. Зимы не любит!.. – говорит Ползиков с таким видом, будто это он-то и прогнал холеру.

– Что? Хороша ведь новость? – хрипит Крылов.

– Бес-по-добная! Прекраснейшая из всех!.. А карантины? Карантины как?

– В ту сторону, к Владимирской губернии, их уж будто бы на этих днях снимают.

– Да неу-же-ли? – Пушкин подпрыгивает и вертится на месте. – Вот это новость так новость!.. Стало быть, я могу ехать в Москву?

– Ежели поедете на Плóо́таву, самое большее – законные две недели просидите, – сообщает Крылов.

– Четырнадцатидневный термин? И буду в Москве?

– И будете в Москве!

– Значит, впускают, впускают уже в Москву! Ура! Никита! Самовар! Рому! И печку чтобы топили изо всех сил! И завтра мы в Москву с тобою едем, злодей, соперник графа Хвостова! Ур-аа-а!.. А стихами я вас, гости милые, на радостях все-таки задушу! Задушу!.. Я вам четыре драмы в стихах прочитаю! Я вам две песни «Онегина» прочитаю! Я вам поэму октавами прочитаю! Я вам штук 30 новых стихотворений прочитаю! Держитесь!

И Крылов, оторопело глядя на Ползикова, скорбно говорит ему:

– Про-па-дем мы теперь с тобой, как шведы!

Глава восьмая

В доме кн. Вяземского, в Чернышевском переулке, в гостиной Вяземский, Пушкин и Нащокин. Конец января 1831 г.

– Я думаю, что восстание в Польше – это следствие удачной Июльской революции в Париже… – говорит гостям Вяземский, а Пушкин отзывается живо:

– А ты заметил, и там была жажда свободы печати и здесь то же самое! Началось из-за цензуры!

– Поляки – народ подражательный… – вставляет Нащокин.

– Однако совсем не одно и то же: переворот в Париже, вроде нашего Петергофского, какие-то оперные трехдневные баррикадные бои, смена одной линии династии другою линией той же династии или восстание целого народа против власти другого народа! Дьявольская разница! – энергично замечает Пушкин.

– Наш народ, по правде говоря, едва ли даже и знает, что наш царь владеет поляками! – смеется Вяземский.

– Владеет ли! Вопрос! Хотел владеть, да! А во всей каше, какая заварилась в Варшаве, виноват, конечно, этот двуличный Александр, по прозвищу Благословенный! – зло говорит Пушкин.

– Мы уж давно знаем, что ты его не любишь!

Но эти слова Нащокина не кажутся настоящими Вяземскому:

– Слабо сказано! «Питаешь к нему жгучую ненависть!» – вот как надо! За то Николай его покорил… И особенно тем, что в холерную Москву приехал!

– Что же, это, конечно, подвиг! О Наполеоне сочинили, что он посетил госпиталь с чумными солдатами и жал им руки. А Николай сделал подобное на наших глазах… Об этом уж не будут говорить со временем: не было! Мы все свидетели – было! Николай хочет владеть поляками, а не миндальничать с ними, это – его право. С кем ты миндальничаешь, тот неминуемо сядет тебе на шею – закон!.. Есть арабская пословица: «Не становись на равную ногу с рабом, иначе он покажет тебе зад».

– Это – сервилизм, Пушкин! – морщится недовольно Вяземский… – Поляки решили бороться за свою независимость, какое же это показывание зада?

– Но они его покажут, когда будут бежать от наших войск! Дибич их раздавит, как тараканов! – энергично двигает ногою по полу Пушкин.

– Пока что пятятся наши войска, а не поляки, – напоминает ему Вяземский. – Смею думать, что, когда я служил в Варшаве у Новосильцева, я узнал, что такое поляки… Поверь, что они достойны лучшей участи… А кто был там совершенно не на месте, это полоумный Константин, копия своего папаши…

– Говорили в Английском клубе, что его хотели убить в первый же день восстания… – вставляет Нащокин. – Он удачно ушел из своего Бельведера…

– Одни хотели убить, другие предлагали польскую корону… – улыбается Вяземский. – Это замечательный принц, над ним так и носятся всю его жизнь короны: то византийская, то дакийская, то албанская, то русская, то шведская, то, наконец, польская?.. Но голова его так ничтожна, что короны никак не в состоянии ее разыскать, чтобы на ней усесться!

– Хе-хе, это неплохо сказано! – смеется Нащокин. – К польской короне он, конечно, был больше всего подготовлен: почти 16 лет провел в Польше и женат на польке…

– На единственной польке, которая не хочет быть королевой!.. – подчеркивает Вяземский. – А все-таки живем мы в очень жестокое время: с Востока холера, с Запада – поляки… И слышал я еще в Петербурге, но это, пожалуйста, между нами, будто начинают волноваться и крестьяне. Они пока еще не восстают, но уже жадно питаются всякими глупыми слухами…

– А какими же именно? – спокойно любопытствует Нащокин.

– Так как я теперь тоже помещик, то не мешает знать это и мне! – становится очень внимательным Пушкин.

– Слухами обычными: об отмене крепостной зависимости. Еще летом были разосланы секретные приказы губернаторам о том, что замечается что-то и чтобы были начеку. А теперь, – должно быть холера всех бунтует, – начинают уж не шушукаться по углам, а говорить открыто.

– Что же именно говорить?

– Известно, что именно… Приказ, дескать, государя был, чтобы все крестьяне стали государственные, а не помещичьи, а помещики-чиновники этот приказ скрывают. Согласись, что отсюда уж недалеко до новой пугачевщины! Придет к тебе толпа мужиков с топорами: «Кажи, барин, бумагу!» А так как казать тебе нечего, то тут тебе и будет кончение.

– Неужели мы перед второй пугачевщиной? – пугается Нащокин.