Сергей Сергеев-Ценский – Невеста Пушкина. Пушкин и Дантес (страница 34)
– Что же все-таки, будете писать ответ? – спрашивает его Сомов.
– Непременно… Немного позже мы это обдумаем втроем.
Входит Софья Михайловна со стаканом вина для Глинки.
– Только не пейте сразу, а то простудите горло… О вас нужно заботиться, как о ребенке!
– Ваше здоровье, нянюшка! – игриво провозглашает Глинка и пьет залпом. – Вот теперь мне гораздо теплее.
– Что вы хотите сыграть? – допытывается Керн.
– Что?
Глинка садится за фортепиано и шаловливо кивает в сторону Пушкина:
– Раз здесь Пушкин и м-м Керн, то я не только сыграю, я еще и спою… один романс.
– Браво, браво! Какой? – кричит Пушкин.
Но Глинка, сделав несколько рулад, как интродукцию, с совершенно неожиданной для его маленьких детских рук силой, аккомпанируя себе, поет камерным тенором:
Когда он, варьируя музыку каждого куплета, кончает романс, и на глазах Керн, и на глазах Пушкина слезы. Среди дружных аплодисментов и криков «браво» Пушкин подходит к композитору, крепко его целует, потом подходит к Анне Петровне и, став перед нею на одно колено, долго и почтительно целует ее руки.
Александр Дельвиг, влюбленный в Керн, ревниво глядит на Пушкина, в то время как Антон Дельвиг столь же ревниво внимательно глядит на Сергея Баратынского.
Глава пятая
Конец августа 1830 г. Гостиная в доме Гончаровых в Москве. В гостиной Наталья Ивановна и толстая московская дама Бильбасова, пожилых лет, которая изображает крайнее изумление на сдобном, неспособном к выражению чувств лице только тем, что выпучивает глазки и говорит придушенным голосом:
– Уверяю вас, Наталья Ивановна, все ахнули, ре-ши-тельно все, все ахнули, вся Москва, когда увидели вашу Натали рядом с ее женихом на балу вчерашнем!.. Что же это такое? Нет, что же это в самом деле такое?.. Ну, пусть он там известный поэт и «Кавказского пленника» написал очень чувствительно, – я помню, читала, – и мне даже нравилось, – но ведь это же урод уродом!.. Уверяю вас, когда они были рядом – он и Натали, – все изумлялись: «Ах, пожалейте же ее, – говорили, – пожалейте первую московскую красавицу!.. Идет замуж за Пушкина!»… Ведь, душечка, Наталья Ивановна, если такие, как Натали, выходить будут замуж за таких обезьян, то, милая моя, ну, зачем же тогда и красота?.. И хотя бы уж очень богат был или положение имел высокое, а то… что он наследство, что ли, большое думает получить?
– Какое наследство? От кого наследство? – презрительно поводит высокой голой шеей Гончарова.
– Как же так вы?.. Не понимаю, простите меня, грешную!.. Что же у него есть?
– Двести душ! Вот что у него есть!
И Бильбасова всплескивает руками.
– На-таль-я Ивановна! Го-лу-бушка! Да зачем же вы губите дочь свою? Такого ангела и вы губите!.. Ведь это вы на всю жизнь делаете ее несчастной!
– Ах, я и сама не знаю, как это вышло! Это все старик, все он! Это Афанасий Николаич мне внушил! Кроме того, фантазия какая-то вдруг появилась у Натали! Я ведь ее спрашивала, я ее при всех спрашивала на Пасху: «Ты согласна?.. Отвечай прямо: согласна или нет?» Она и отвечает: «Согласна!» Вскружила ей голову и сестрица ее: «Пушкин! Пушкин»… А я тоже поверила, что его на место Карамзина царь историографом сделает, что он при дворе будет… Но ведь сколько месяцев прошло, ничего еще нет!
– Ничего и не будет!.. Разве не знают при дворе, что это картежник и пьяница? Да ведь у вас только сговор был, что же тут такого? После сговора разве не расходятся сплошь да рядом? Брак считается таинство, а сговор – дело домашнее… – наставляет Бильбасова.
– Разумеется! Будто Пушкину и отказать нельзя!.. А Давыдов богат? – спрашивает Наталья Ивановна о том, кого предлагает в мужья Натали Бильбасова.
– Ну, еще бы Давыдов беден!.. Сколько он меня расспрашивал о Натали! И все с одним рефреном: «Чудо как хороша!.. Чудо как хороша!»… Если бы только я ему не сказала, что была у Натали с Пушкиным помолвка, непременно бы предложение сделал!
– Да… Вот… Так как-то это вышло поспешно, не нужно, очертя голову!.. А к чему? Зачем? – очень огорченно сетует Наталья Ивановна. – Однако же я ведь не прятала Натали под замок, я ее начала вывозить вот уже года два… Отчего же этот Давыдов… Или он не москвич? В какой губернии его имение?
– В двух… или даже в трех… Да есть и в Московской, только небольшое.
– Ска-жи-те! Даже в Московской!.. А я и не знала!.. А этот Пушкин, между нами говоря…
– Картежник… – решительно аттестует поэта Бильбасова. – Говорят, весною же, когда вы Натали с ним сговорили, двадцать пять тысяч он проиграл!..
– Так это правда? Правда? – вскидывается Наталья Ивановна.
– Всем известно! Все говорят!.. Кажется, и до вас дошло, а? Только вы не верили.
– Я не хотела верить! Одна я не верила!.. Одна я не могла понять: как же так он? Собирается осчастливить мою дочь, и вдруг… проигрывает 25 тысяч! Чем же, чем хочет он ее осчастливить? – заламывает голые до локтей руки Гончарова.
– Да ведь двадцать пять тысяч – это только то, что всем известно, в Москве, а сколько еще долгов неизвестных? А в Петербурге разве он не играл? Разве он без этого может? Как пьяница без вина, так и картежник без карт!.. Он, я думаю, больше век-се-ля подписывает, чем пишет!.. Кто у него первый друг в Москве? Нащокин, говорят! А Нащокин этот нигде не служит, делать ничего не делает, только в клубе в карты играет! – наушничает Бильбасова и очень волнует Гончарову.
– Да! Да, я вижу, вижу!.. Это была такая ошибка с моей стороны, такая ошибка!.. А все он, старик, мой свекор!.. Вообразил, представьте, что Пушкин ему сразу все сделает! «Все министры с ним на равной ноге, везде он вхож»… Как будто нет у меня при дворе родной сестры, а также тетки, которая… Знают они, как во дворце смотрят на Пушкина!.. Но вот долбил и долбил, бубнил и бубнил, пока своего не добился! А что же вышло? Где это пособие в триста тысяч, какого он добивался? Вот Пушкин приехал, а где же триста тысяч?.. Вы знаете наши дела, Вера Ильинишна, вам нечего объяснять!.. Конечно, будь такое пособие, отчего же? Хотя старик и прикарманил бы из него большую, конечно, часть, но все же! Натали он все-таки любит, она у него с малых лет жила… Но ведь ничего нет, ни-че-го не-ет! Ничего нет, поймите! И остается опять все один только Пушкин! Один только Пушкин! А трехсот тысяч нет!.. Один только Пушкин, у которого бездна, бездна карточных долгов!.. Ужасно! – И в глазах Гончаровой самый неподдельный ужас перед будущим Натали.
А Бильбасова добавляет:
– Карточных долгов сейчас, а потом что? Кто даст ручательство свое, что он не будет их делать и женившись на такой прелести, как Натали? Горбатого одна только могила исправит, одна только могила, а не жена!.. Ну, голубушка, Наталья Ивановна, засиделась я у вас, и ноги-то у меня болят, а подыматься надо!
Она встает и тянется губами к губам Натальи Ивановны.
– Отчего же ноги болят? Рюматизмы? – спрашивает участливо Наталья Ивановна.
– Кто говорит, что рюматизм, кто – подагра… А по ночам просыпаюсь, руки немеют!
– Молиться надо! – внушает Гончарова.
– Я молюсь… И лечусь также… Пилюли какие-то вонючие, бог с ними, глотаю, а пользы от них что-то не вижу… Ну, пойду уж… А насчет Давыдова подумайте: может, еще и удастся…