Сергей Сергеев-Ценский – Невеста Пушкина. Пушкин и Дантес (страница 36)
– Значит, вы ему сейчас откажете, мама́á? – допытывается Натали.
– А тебе как будто этого не хочется?.. Во всяком случае, иди к себе: мне с ним надо поговорить одной… Я теперь обо всем, обо всем буду с ним говорить, и говорить серьезно! Теперь иди! А может быть, он достал деньги, тогда… Во всяком случае иди, иди… – И так, как слышен уже голос Пушкина в передней, она добавляет: – Я тебе сказала: иди!
И берет Натали за плечо. Та передергивает плечом, оглядывается на дверь в переднюю и медленно уходит.
Входит Пушкин. Целует руку Натальи Ивановны, которая говорит холодно:
– Александр Сергеич! Здравствуйте!.. Что, схоронили своего дядю? Садитесь!
Усаживаясь, принимается рассказывать о смерти Василия Львовича Пушкина:
– Схоронили в Донском монастыре… Жаль! Был он большой добряк, очень любил и меня, и поэзию… На похоронах был буквально весь литературный мир Москвы… Все-таки и здесь, как в Петербурге, есть свои партии, но они объединились у его могилы все: и братья Полевые с князем Вяземским, и профессор Погодин с кн. Шаликовым из «Дамского журнала», и профессор Снегирев с поэтом Языковым, и бывший министр юстиции Дмитриев с племянником, которого мы зовем Лжедмитриев!.. Все, все… Он был настолько беззлобен, мой дядя, что совсем не имел врагов! И он был настоящий литератор: он умер, имея le cri de guerrеá la bouche…[6] Он нам с Вяземским сказал перед смертью: «Как скучны статьи Катенина!» А статьи Катенина помещаются в нашей «Литературной газете»… Они о поэзии греческой, о поэзии еврейской, о поэзии вообще и действительно страшно скучны!.. Бедный дядя! Его любимый поэт был Беранже, и перед самой смертью он хотел что-то найти в томике его песен…
– Что же вы все статьи о поэзии да Беранже! А он исповедался-причастился перед смертью, ваш дядя? – строго перебивает Гончарова.
– О-о, все это было сделано, не беспокойтесь! Даже мазан был миром. И именно, когда мазали миром, он вздохнул в последний раз и умер.
Подозрительно на него глядя, говорит Наталья Ивановна:
– Если это действительно так, как вы говорите насчет миропомазания, то это хорошо. Это показывает, что кончина вашего дяди была действительно христианской… Духовное завещание он успел сделать? – круто переходит она на деловой тон.
– У него было несколько шкафов с книгами, – весело отвечает Пушкин. – Эти книги в шкафах стояли в три ряда, и что нибудь найти там, в шкафах, мог только мой дядя, и больше никто… Может быть, часть этих книг достанется когда-нибудь мне, так как они едва ли будут интересны наследникам…
– Ка-ак наследникам? Ка-ким наследникам? Я слышала, что Василий Львович, ваш дядя, был в разводе со своей женой! Откуда же у него наследники? – изумляется Гончарова.
– Мой дядя только разошелся с женой… Кроме того, у него была вторая, незаконная уже, жена, и от нее дети…
– Но ведь незаконная семья не имеет прав на наследство! Александр… Сергеевич! Вы – поэт, и ваш дядя тоже поэт был, следственно вам, именно вам, а не кому другому он должен был завещать имение!.. Я так на это надеялась, и вот!.. Ведь это вы говорили мне, что он о вас заботился в молодости гораздо больше, чем ваш отец?
– Он меня определял в лицей…
– Ну вот видите!.. Он должен был оставить наследство вам, именно вам, а не какой-то там… особе с левой стороны! – передергивает ноздрями Наталья Ивановна.
– Ее зовут Анной Николаевной, – уточняет Пушкин. – Она пеклась о нем вот уж сколько лет… Дядя мой, как истый поэт, был сущий младенец в жизни…
– Послушайте, так, значит, смерть вашего дяди не принесла вам ничего? Решительно ничего?
– Кроме скорби и кроме расходов на его похороны, нет, ничего.
– Вы и хоронили его даже на свой счет? – удивляется Гончарова.
– Да, похороны пришлось мне взять на свой карман, потому что у семьи дяди не было денег… Просто как-то их не случилось… Дядю долго мучила подагра, он лечился, на это уходило много средств… Кроме того, он был исключительно хлебосолен…
– Одним словом, деньги, какие вы будто бы привезли на свадьбу себе, ушли на похороны вашего дяди? Так? – перебивает резко Гончарова.
– Вышло почти что так! – соглашается Пушкин, и Наталья Ивановна спрашивает его насмешливо:
– На что же вы надеетесь в таком случае?
– Все надежды мои на дедушку Натали, – скромно говорит поэт.
– Ха-ха-ха!.. Но ведь это же, это анекдот! Анекдот!
– Правда, мои хлопоты о пособии кончились ничем, Канкрин решительно отказал, я вам говорил уже это и писал дедушке… Что делать? Я сделал, что мог. Я действовал и в обход Канкрина, и тут вышла неудача. Не понимаю почему. В Англии помогают промышленности, у нас она в загоне, и только фронт и парады, парады и фронт… Однако расплавить статую Екатерины позволили ведь… И я думаю, что ее продали уже за те сорок тысяч…
– Которые выдумал во время бессонницы старик? – перебивает Наталья Ивановна. – Та-ак! Кто ему давал за статую сорок тысяч? Не было такого дурака! Это его фантазия! Итак, вы серьезно, вполне серьезно, надеялись получить деньги от старика? Что же это? Ветреность, или легкомыслие, или, простите, что-нибудь еще с не столь благозвучным именем? И такой, как вы, собирается стать мужем Натали!.. Разве вы, ли-те-ра-тор, не поняли до сих пор, что это за старик? Ведь вы знали же, что он просорил миллионы, готовые миллионы, сбереженные отцом его и дедом! Золото! Золото, какое шло к его деду из Англии во время войны ее с Америкой… Ведь парусина с Полотняного Завода шла на паруса во флот в Англии… И все ушло сквозь пальцы у этого гнусного мота, который заботился только о своих прихотях, по два раза в неделю давал балы, содержал француженок, а уж француженки умеют высасывать золото из карманов русских дураков! И вот, в результате, страдаем мы!.. Дарственная запись, какую дает он на имя Натали!..
– Очень сомневаюсь, чтобы она что-нибудь стоила, – перебивает Пушкин. – Неслыханно огромный долг на такое ничтожное количество душ… Если бы мы сейчас продали даже это имение…
– Кто его купит с таким долгом?.. – зло перебивает Гончарова. – Я думаю все-таки, что вы поговорили как следует со своими родителями там, в Петербурге… Правда, вы ничего такого не писали в письмах, но ведь не все можно доверить письму, я это понимаю… Вы что-нибудь получили от них еще, кроме двухсот душ, а? Наверное получили! – И она кивает, вызывая его на положительный ответ, который так ей нужен.
– Н-нет, не удалось сговориться… – виновато отвечает Пушкин.
– Не удалось? Как?.. Значит, вот эти двести душ, какие вы собираетесь закладывать, это и будет все, что останется на вашу совместную с моей Натали жизнь? Все, что останется вам, ей и вашим детям?
– То есть как все?.. Я несколько не понял, простите.
И Наталья Ивановна повторяет раздельно и с ударением:
– То, что вы получите от своих родителей, это все! Вы как будто чего-то ожидаете от меня? Вы надеетесь, может быть, на ту или иную часть моих Яропольцев?.. Не надейтесь! Дела в моем имении слишком расстроены! Долги на моем имении очень велики! Все доходы с имения идут исключительно на уплату про-цен-тов!.. Раз и навсегда говорю: я лично дать за Натали ничего не могу и не дам! Вы поняли меня или нет?.. Ни одной души! Так и знайте! – И несколько мгновений глядя на поэта зло и в упор, она отворачивается от него круто.
Пушкин после долгой паузы, обескураженно, даже вполголоса, как бы искательно, говорит:
– Может быть, Натали согласится пойти за меня и без приданого?
– То есть вы хотите сказать, что она согласится век просидеть в вашей этой нижегородской деревне, какую соблаговолил выделить вам ваш родитель? – резко спрашивает Гончарова.
– Она будет жить в Москве, конечно, а не в деревне… Мне и самому нечего делать в деревне. Я – писатель. Мои интересы все в столицах, а не в деревне, – повышает голос Пушкин.
– А на какие же средства будете вы жить в столицах с Натали, когда и одному вам не хватает тех денег… ну, которые вы будто бы получаете за свои стихи? – язвит Гончарова.
– Почему же «будто бы»? Я их действительно получаю.
– Но делаете гораздо больше долгов, чем получаете!.. Знайте, что Натали – моя любимая дочь! И я ее не вышвыриваю так вот, куда попало, только бы не была она в моем доме!.. Когда выдают замуж дочь, то думают прежде всего о том, чтобы она не нуждалась!
– Разговор мой с вами становится очень для меня тяжел, но я постараюсь сдержаться… Я позволю себе только одно добавление к вашим словам: если мать думает, что дочь ее в замужестве будет нуждаться, то она дает ей все-таки хоть какие-нибудь средства, – замечает Пушкин.
– О-о, я знаю, я знаю, я отлично знаю, что вы хотите сказать! Вы хотите сказать так: «У вас 2000 душ и три дочери. Выделите каждой по 600–700 душ, вот у Натали и будет приданое!» – вдруг напрягается вся, как струна, Гончарова.
– Я не совсем это хотел сказать, – думает потушить пламя Пушкин, но оно уже разгорелось не на шутку, и кричит уже по-хозяйски властно и безоглядно Наталья Ивановна в сильнейшем раздражении.
– Нет, это, это, это, это, это! Я знаю! Я вижу! Я по-ни-ма-ю, что только на моем имении вы и строили все свои расчеты! Но мое имение – есть мое имение, вы слышите? Мое и ничье больше!! Обеспечивать моих и Гончарова дочерей должен отец их, Гончаров, а если он сумасшедший, то его опекун, вот кто! Старик Гончаров должен дать вам приданое за Натали, а не я!.. Но ведь он его дает по дарственной записи! Он дает, а вы почему-то… не-до-воль-ны!.. Вот так он и мне дает на расходы с моей семьей! И вы хотели бы, чтоб я раздала свое родовое имение дочерям, а сама… ожидала бы великих и богатых милостей от своего свекра? Спасибо! Спа-си-бо вам!