Сергей Сергеев-Ценский – Невеста Пушкина. Пушкин и Дантес (страница 37)
Пушкин уже не может больше сдерживаться, он вскакивает.
– Позвольте, позвольте, Наталья Ивановна!
Но Наталью Ивановну ничем уже невозможно утихомирить.
– О-о, этот мерзкий старикашка! Он привез сюда, на Завод, из Парижа прачку, прачку Бабет, – кричит она. – И поселил ее там, в большом доме наверху, а я со всей семьей жила внизу, как раз под нею! И каждый стук ее башмаков впивался мне в мозг, как гвоздь, как гвоздь! Как вот такой гвоздь (показывает свой указательный палец). Сюда мне в голову, в мозг! А по утрам я обязана была подниматься наверх и спрашивать ее, прачку Бабет, спокойно ли она провела ночь, прачка Бабет! Я должна была унижаться, я должна была от нее терпеть все, все, все! Она меня третировала, как горничную… почему? Потому что у этого гнусного старика она была любовницей и потому дороже ему в тысячу раз, чем вся семья его сына! Чем я и все шестеро детей от несчастного его сына, потерявшего разум!.. А кто довел его до потери рассудка? Он, он, старик! Старик довел до сумасшествия свою жену, он же выбил рассудок и из сына… И всякий становится сумасшедшим, кто с ним имеет долго и каждый день дело!.. Это – сумасброд, который всех, всех вокруг себя отравляет ядом!.. Мой муж!.. Он управлял делами Завода… Приехал из-за границы старик и мужа отставили от дел… Мой муж был вне себя… На охоте он мчался верхом, чтобы как-нибудь забыться, на охоте aux chiens courants[7]. Он упал с лошади на всем скаку и от того потерял рассудок…
– Я это слышал… – вставляет наконец Пушкин. – Однако же вот вы сохранили рассудок… Хотя Афанасий Николаич действительно полон всяких химер, но вы, прожившая с ним рядом столько лет…
– А-а, вы хотели бы, чтобы и я потеряла рассудок? – перебивает Гончарова.
– Помилуйте, Наталья Ивановна, что вы!
– Не беспокойтесь! Не потеряю! А Яропольцы мои и будут мои! Ни одной души из них я не отдам за дочерьми и не продам для их приданого, нет!.. Это – мое приданое! Оно было моим приданым и будет, вы слышите? Вы думаете, что я не могу еще и сама выйти замуж? Как только мужа моего признают невменяемым и учредят опеку над ним, я свободна!
Она упирает руки в бока и поднимает голову.
– Вы полагаете, что я с двумя тысячами душ не найду себе вполне приличного мужа?
– Отчего же?.. Тем более что вы еще не потеряли… э-э… привлекательности, – в замешательстве говорит Пушкин.
– Кра-со-ты!.. Красоты, да! – вызывающе кричит Гончарова.
– В этом уверена относительно себя одна из моих хороших знакомых, великосветская дама, а ей уже пятьдесят… на балы она является с голыми плечами, и плечи у нее действительно красивы…
– Я не нуждаюсь в ваших сравнениях с кем-то там, вы слышите, мсье Пушкин?
И Пушкин дергается на месте от ее крика, как от удара арапником.
– Я слышу! Да, я слышу, но я не привык, чтобы кто-нибудь говорил со мною таким тоном!.. Может быть, прачка Бабет, о которой вы вспомнили сегодня, и говорила таким именно тоном с вами, но со мной, женихом своей дочери, вы напрасно… напрасно так говорите!
– Же-ни-хом моей дочери?.. – насмешливо тянет Гончарова. – Да, вы помолвлены, но-о… но я вижу, что вы необеспечены, не-ет, г-н Пушкин! У вас всего двести душ где-то там… в какой-то глуши…
– В Нижегородской губернии, в селе Болдине… Они не заложенные и, может быть, стоят больше, чем перезаложенные тысячи! Вот я поеду туда, чтобы ввестись во владение, потом приеду в Москву, заложу их здесь, и у нас с Натали будут деньги на свадьбу и прочее, если надежды на бронзовую бабушку лопнули…
– Не-ет! Этого мало, не-ет! Все, что вы получите с вашего именьица, уйдет на проценты по долгу… в Опекунский совет!
– По какому долгу?
– Хотя бы по тому, какой дарит Натали ее дед… Что, вам кажется таким ничтожным долг в 168 тысяч!
– Мы не будем платить этих процентов! Мы продадим это имение тут же! – решительно заявляет Пушкин.
– А-а! Вы уже рассчитываете его продать, еще не получивши? Та-ак! Хорош нашелся будущий муженек Натали! Потом вы продадите свое нижегородское Болдино, и у ваших с Натали детей не будет ни души родовых. Хорош будет муженек у моей Натали!.. Значит, вы все-таки рассчитываете на выгодную должность с богатым окладом, какую вы получите?
– Нет, я не способен служить, и на это вы не надейтесь! Я могу писать, но не служить! – твердо говорит Пушкин.
– Так? Отлично! Я вижу, что я в вас совершенно ошиблась! Натали! Натали! – визгливо кричит она в дверь.
Натали входит. Пушкин ей кланяется не подходя. Она отвечает ему слабым наклонением головы.
– Что, мамáа́? – с детства заученным тоном говорит Натали.
– Натали, я совершенно ошиблась в г-не Пушкине! Я думала, что за такой срок, почти за полгода, он найдет себе службу, постарается занять положение в свете, постарается достать денег, а он…
Но Пушкин не дает ей договорить; он кричит:
– Натали! Если вы хотите подчиниться желанию вашей матери, для меня вполне очевидному, то вы свободны! Я возвращаю вам слово! Вы совершенно свободны! Я же даю вам слово принадлежать только вам или никому!.. Прощайте! – И он выбегает, а Натали в полнейшем недоумении обращается к матери:
– Мамáн! Что это значит?
– Что это значит?.. Это значит, что ты не будешь за Пушкиным, вот что это значит!.. Он не хочет служить, он не требует от отца, чтобы обеспечил его лучше… на что он надеется? Ты с ним была бы только несчастна! Да, да!.. И какая он тебе пара? Я когда посмотрела на него вдруг, когда он вошел, – я ахнула! Боже мой! За кого же я вздумала отдать свою Натали? Ведь это обезьяна! Это – сущая обезьяна, а не человек!
– Неправда, мама́á! – вдруг неожиданно для матери резко говорит Натали.
– Что-о? Как так неправда? Как неправда? – И привычно мать бьет ее по щеке.
Натали взвизгивает, бежит от матери и, пробегая мимо этажерки, выхватывает из вазы букет и бросает его в стену. Появляются Александра и Екатерина; у первой сверток атласной материи в руках.
– Мамáн! Вот полог… – невинно говорит Александра, протягивая сверток.
– Что-о?
– Полог, который мы вышиваем с Катрин…
– Про-очь! Прочь все с моих глаз долой!.. Про-о-очь! – топает ногами Наталья Ивановна и трясется от ярости всем своим большим и упитанным телом.
Глава шестая
Середина сентября 1830 г. Сельцо Кистенево, часть с. Болдина, вотчины Пушкиных. В церковной ограде толпа крестьян, среди которых выделяются двое: высокий важного вида, с рыжей бородой, пожилой староста и кривоглазый приземистый старичок с седыми усами и баками, отставной солдат в старенькой шинели и заячьей шапке; на шинели у него две медальки на розовых ленточках – серебряная и бронзовая.
Староста говорит отчетливо, как привык говорить с толпой:
– Как же это я могу знать, что вы меня спрашиваете? Зачем да к чему, почем я знаю? Мне даден приказ народ сюда к церкви собрать, вот, стало быть, я и собрал.
– Может, это по царю служение? Годов пять назад… – начинает было один мужичок, но отставной солдат перебивает, передразнивая:
– По ца-рю-ю!.. Эх, серость!
– Говорю, годов пять назад нешто не было? Как царь-то помер наш Александр…
Но отставной солдат строг:
– Ты-ы потише с такими словами, слышь! Потише, тебе говорю. А то, брат, тебя за такие слова…
– Вобче, может, приказ какой объявят?.. Подушные там что ли, али еще чего… – пытается догадаться другой.
– Ну да, манифест, одно слово! – находит настоящее слово третий.
– Это от барина нового приказ собраться, а ты – манифест! Барин у нас теперь явился новый! – объясняет староста.
– Во, братцы! А? Новый барин у нас!.. Поэтому старый побывшился? – весело спрашивает четвертый.
– Как это побывшился? И вовсе он живой! – говорит староста.
– Поэтому продал нас кому али в картишки мотанул?
Староста смотрит на говорящего с недоумением.
– Ты откуда же взялся, что не знаешь? Сын этот старому барину! На выдел мы к нему отошли, а ты городишь чего зря, пустомель?
– Наше дело, известно, темное…
– Вот ты говоришь: «выдел», а я так слыхал своими ухами, будто помер! – вступает еще один в разговор, и староста объясняет расстановочно:
– Есть, который и помер, только это не наш помер, а евонный братец Василий Львович… Этот, диствительно, мне камардин Микита Андреич сказывал, в Москве схоронен… А наш Сергей Львович – он живой… А выдел у него отчего потребован? Жениться старшому сыну приспичило, вот по какой причине.
– Он как, из военных? – строго спрашивает солдат.
– Не-ет, он так, вобче… Ничего барин, сходственный… – отвечает староста.
– В шляпе ходит… Я его отдали видал! – говорит один в толпе.
– Стало быть по штатской должности! – снисходительно определяет солдат.
– Будто, – говорил так камардин, – сочинитель, – считает нужным сказать староста.
– А это что же такое, стало быть, сочинитель?