Сергей Сергеев-Ценский – Невеста Пушкина. Пушкин и Дантес (страница 33)

– Но что же, в конце концов, творится теперь во Франции? – спрашивает Яковлев.

– Вот именно теперь? Это я так же знаю, как и ты! Говорили, будто республики кое-кто испугался и пригласили герцога Орлеанского, Луи-Филиппа.

– На престол? – спрашивает Керн.

– Будто бы, как регента при внуке Карла… Но это пока плохо известно – даже и в знатных петербургских домах…

– Ты, однако, принес такие важные известия, а мне не сказал с приходу! Почему? – недовольно несколько говорит Дельвиг.

– Как почему? Да ведь тебя мучил вопрос гораздо более важный, чем какая-то там революция в какой-то Франции! А меня мучил свой вопрос, тоже важный, я так думаю! – отвечает ему Пушкин.

– Будем писать ответ? – находит удачным тихо спросить Пушкина Сомов.

– Кому? Куда? – беспокоится чуткая Софья Михайловна.

– Не бойтесь, не бойтесь! Вы думаете, что мы будем поздравлять парижских журналистов и Тьера? Нет! – успокаивает ее Пушкин.

– Но ведь не может же быть, чтобы у восставших не было предводителя из военных? – спрашивает Александр Дельвиг.

– Ага! Загорелось поручичье сердце! – шутит Пушкин. – Называли старого рыцаря Лафайета, но что он такое там делал, узнать я не мог… Кроме того – постойте-ка, – назывался еще банкир Лаффит… И кажется, что роль Лаффита была важнее, чем роль Лафайета!

– Признаться, я бы выпил сейчас стаканчик лафита! – мечтает Глинка.

– Роль Лаффита и для нас важнее? – отзывается Пушкин.

– Ему просто холодно, как всегда!

– Будем ужинать, я вам дам лафита… а пока нате вам еще и мой платок! – И Софья Михайловна накидывает на голову Глинки свой теплый платок. Все смеются, так как Глинка под двумя теплыми дамскими платками действительно смешон.

– Ха-ха-ха! Только такого штриха и не хватало, чтобы мы были похожи на клуб якобинцев! – хлопает в ладоши Пушкин. – Но ставить и разыгрывать революции могут только французы! На это у них природный талант… Попытались было наши поставить революционную пьесу на Сенатской площади, и до чего же жалкая чепуха у них вышла!

– Вот вас тут в «клубе якобинцев» шестеро мужчин, Глинку уж я не считаю… – начинает Софья Михайловна.

Но Глинка из-под теплого платка загробным голосом вопит:

– Счи-тай-те! – И все хохочут.

– Хорошо, хорошо, буду считать и вас, так и быть. Семеро мужчин… – продолжает Софья Михайловна. – И вот вообразите, баррикады… Кто бы из вас пошел на баррикады?

– Ого! Ого! Так их, баронесса! Так их! – ликует Пушкин.

– Дельвиг Антон сказал бы: «Баррикады? Забавно!.. Что же, пусть их будут, баррикады, только, пожалуйста, – я двести раз говорил это! – не будите меня раньше десяти утра!» – очень похоже подражает мужу Софья Михайловна. Все смеются.

– Хо-ро-шо вы знаете своего мужа! В лицее ни на один первый урок никогда не могли его добудиться, – говорит Яковлев. – Ну а я, как вы думаете?

– Вы-ы? Вы увидали бы развороченную мостовую и дальше там баррикады строят, – право не знаю, как это там строят! – и сказали бы: «Черт знает что! Опять ремонт, – ни пройти, ни проехать!» – и свернули бы в переулок, – без запинки и тоже похоже на Яковлева по манере говорить, представляет Софья Михайловна.

– Вы ко мне безжалостны! Ну а Серж Баратынский? – лукаво спрашивает Яковлев.

– Вам уже сказали, что медики дрались на баррикадах! – говорит Керн.

– Нет, я хотел бы послушать, что скажет Софья Михайловна, у которой Серж в фаворе!

В голосе Яковлева звучат ревнивые нотки, и Дельвиг упорно смотрит на Баратынского.

– Как русский медик, Серж был бы сразу по обе стороны баррикады, – решает дело с Сержем Софья Михайловна, но Серж не согласен:

– И оперировал бы кого придется? Не по уставу, не по уставу, Софья Михайловна! – протестует он.

– Да и противно законам физики! – улыбается Александр Дельвиг, но Яковлев горячо возражает ему:

– Что для женщины законы физики и все уставы, если ей хочется кого-нибудь возвести в герои?

– А поручик Дельвиг? – кивает на поручика Пушкин. – Софья Михайловна, а я, я где был бы, по-вашему?

– Вы во всяком случае были бы вместе с восставшими! – решает за подругу Керн.

– Вы были бы предводителем, как Тьер, предводителем журналистов и прочих! – отвечает Пушкину Софья Михайловна.

– Если бы против меня шли Булгарины, тысячи Булгариных… О-о!.. – сжимает кулаки Пушкин, и лицо его сразу краснеет.

– Вы бы им сделали, конечно, пиф-паф!.. – беспечно говорит Софья Михайловна. – А поручик Дельвиг…

– Раз только увидел бы он на баррикадах Александра Сергеича, немедленно сдался бы ему в плен! – поспешно заканчивает за нее сам поручик Дельвиг.

– Браво, поручик!.. – хлопает ему Пушкин. – Правда, вы тоже журналист, наш брат, на-аш!

– Софья Михайловна, а я, я? – несчастно, плаксиво из-под двух платков заявляет о себе Глинка.

– Мы говорим только о человеках, а вы не человек, вы гном!

– Ну хорошо, но вот вдруг… баррикады! И как же тогда я?

– Если бой будет жаркий, то вы будете чувствовать себя неплохо, я думаю! – острит Анна Петровна.

– Если около баррикад будет фонарь, вы будете на фонаре, – определяет наконец место Глинки Софья Михайловна.

– Сидеть… или висеть? – допытывается Глинка, и все хохочут.

Из-за окон с Невы доносятся звуки рогового оркестра.

– Едут! Едут мимо! Михайло Иваныч, слышите? Нарышкинцы!

Глинка, отбрасывая платки, кидается к окну и аплодирует.

– Ах, мои милые! Можно открыть окно?

– Вы замерзнете! – кричит Софья Михайловна, но отворяет окно. Глинка подымает руку.

– Молчание! Изумительно!.. Изумительно!

Однако музыка обрывается внезапно.

– Должно быть, столкнулись с другой лодкой? – догадывается Пушкин.

– Какая жалость! Этот оркестр – единственный в мире! – вздыхает Глинка.

– Вот подите же! А Потемкин, который его ввел, был всего только генерал, а не композитор, – удивляется Пушкин. – Но он был талантливый человек! Он умел устраивать придворные празднества, как никто; в одну ночь выстраивать деревни на Днепре, купаться в серебряных ваннах; быть мужем Екатерины; брать турецкие крепости; сажать в Крыму кипарисы… все это затем, чтобы умереть где-то в пустой степи под открытым небом…

– Какая жалость! – качает головой Глинка. – Они, конечно, будут играть где-то дальше, но мы не услышим.

Он закрывает окно. Подходит к фортепиано, сбрасывает крышку и берет несколько аккордов, имитируя роговой оркестр.

– Михаил Иваныч, сыграйте нам что-нибудь свое!.. – просит Керн.

– Брр… Холодно!.. Но мне кто-то обещался дать стаканчик лафиту! – напоминает Глинка.

– За ужином, за ужином! – машет рукой в его сторону Софья Михайловна.

– Радость моя, дайте ему сейчас, иначе он не разогнет пальцев! – упрашивает ее Пушкин.

– Ну, если уж вы просите, так и быть! – соглашается она и уходит за лафитом.

– Жестокосердная! – пытается рычать в догонку ей Глинка.

– В самом деле, ведь как будто холодно, а, Александр Сергеич?

– Ну что вы, что вы! – разогрет булгаринским выпадом Пушкин.