Сергей Семенов – Мир приключений, 1928 № 10 (страница 22)
Но мне, знаете, приятно, что вы приняли меня за Ряхина. За себя приятно.
— Ну, а как же Иван Гаврилович-то без Ряхина остался? — нерешительно спросил кто то.
Мирон засмеялся.
— Что ж он, ребенок, что ли? У него было много времени, чтобы научиться жить. Да главный экзамен на жизнь Иван Гаврилович уже сдал, когда они пошли по лунной дороге.
Вот вы пораскиньте умом.
Сошлись двое. Один — недоучка, увалень, ходивший на помочах, не знавший жизни, сперва ослепленный, а потом — придавленный богатством.
Другой был гениален, свободен, его не соблазняли деньги, не связывала обуза бесплодной жадности. У него была другого рода жадность: он ненасытно стремился въедаться в жизнь. И они пришлись друг другу как раз впору, как ключ, вложенный в соответствующий ему замок. Гений Ряхина помог Ивану Гавриловичу пройти с пользой для себя через самое трудное испытание.
Приключение с миллионами, а в частности Музей Подтяжек, освободило миллионера от бремени помочей и в буквальном, и в переносном смысле; научило его самостоятельно ходить и жить. Он оказался хорошим учеником Ряхина.
Помимо того, что он открыл свойства голодного ума, он сделал еще четыре открытия, которые, не отличаясь сами по себе новизною, для него лично развертывали новые перспективы.
Он понял, во-первых — что жизнь гораздо интереснее, чем он думал, и он ее чуть не проглядел, не подозревая, что она всегда тут. под самым локтем, что она — если выразиться высоким слогом, — арена, на которой миллионы живых существ миллионы лет борются за наилучшие для себя сочетания многих миллионов возможностей.
Во-вторых он понял, что искать счастья в готовой пище, кроющейся за деньгами — это тоже, что пытаться укусить локоть, так как счастье — в непрестанном преодолении препятствий. Если держаться известной диэты, тогда ум будет постоянно искать и находить для себя все новую пищу.
В третьих понял, что он, Иван Гаврилович, вовсе уж не так глуп, как он сам и все другие думали; возможность «нажить ума» для него вовсе не исключена.
И, наконец, в четвертых, он понял еще. что дешевле заплатить деньгами за жизнь, чем жизнью за ее условные знаки — деньги.
Так что Иван Гаврилович теперь тоже настоящий человек.
Мирон смолк.
Еханьдя бросил на тлеющие угли ветку можжевельника. Стало еще темней. Ветка зашипела. Потом, точно кто-то мехами снизу пустил сильную струю воздуха, ветка вспыхнула, с треском выбросив вверх искряную метлу.
Лицо Мирона ярко осветилось.
— Вот оно что!.. — громко воскликнул один из «бывших людей». Он вскочил на ноги, отдавив при этом руку кому-то, лежавшему рядом с ним. Все завозились. Раздалось несколько недовольных восклицаний.
— Кто тебя укусил?
— Я вспомнил, — сказал бывший человек.
— Чего ты вспомнил? Что дома штаны забыл? — съязвил пострадавший от бурного проявления его воспоминаний.
— Я тоже видел в паноптикуме восковую фигуру этого самого Ивана Гавриловича, и историю его слышал.
— Ну и что же из этого? Мы и так знали, что Мирон не врет.
— А вот то, что вы этого Ивана Гавриловича видали живым.
— Это на льдине с Мироном, что ли? — спросил горбун.
— И на льдине, и у костра. Вот он сам здесь, — и «бывший человек» ткнул пальцем в сторону Мирона.
Мирон, точно речь шла не о нем, улыбаясь смотрел на догоравшую ветку.
Вопрос Мирона точно разрядил очарование, навеянное его рассказом. Последовал ряд возгласов и замечаний, в которых отразились переживания каждого слушателя и его взгляды на вопросы, затронутые рассказчиков, вопросы близкие каждому из слушателей — о деньгах и о труде. Не всем было понятно все в равной мере и каждый поэтому вывел свое заключение, но больших расхождений не было.
Еханьдя, который все время слушал, не спуская почти немигающих подслеповатых глаз, первый прервал своим писком тишину, царившую в кругу у костра.
— Миного теньга, мало работа… Моя мало работала, миного кутил — ой, плохо.
Китайцы, видимо, не представ шли себе, что значит много денег, а тем более расплывчатое представление было у них, да и у большинства слушателей, о миллионах. Один из китайцев со вздохом не согласился с Еханьдей.
— Зачим плоха… Моя харош. Деньга прятал, моя не работал, харош кушал…
— Пустяки все, — сказка, — авторитетно и с оттенком презрения заявил парень с веселыми глазами. — Вот наши миллионы. — Он повел кругом своей широкой ладонью, как бы давая понять, что его миллионы в этой крепкой ладони и в той борьбе со стихией, которую он ведет наравне с другими. Эту мысль он подкрепил словами:
— Была бы сила, а на наш век хватит миллионов.
Горбун, у которого во время рассказа глаза горели, как светляки темной ночью, остался при своем прежнем мнении:
— Эх, мне бы хоть миллиончик, я бы знал как пожить!
Оно, конечно, большие деньги — большие хлопоты, — начал было резонерски молчавший все время очевидно «бывший человек». Но все же неразумно поступил и Ряхин: надо было и на черный день оставить.
— Нет, друзья, не согласен я иметь много денег, но не иметь способности работать, — уверенным тоном заявил стоявший у костра крепко сложенный человек, голый до пояса, с мускулатурой борца и мощно посаженной на широких плечах головой. Довольно, братцы. Досказывай, Мирон, до точки, да и айда спать: нам, ведь, раненько надо вставать, наши миллионы добывать.
Это предложение все поддержали.
— Да что и рассказывать, — начал Мирон своим спокойным голосом. Я сам вам говорил, да и некоторые из вас правильно вывели заключение, что для человека всего важнее труд и любовь к нему. Понял это и Иван Гаврилович. И вот друзья поплыли по лунной дорожке и… Кто то здесь спросил — доплыли ли они куда? — Да, они выплыли на верную дорогу. Во многих местах они побывали и везде только трудом добывали себе средства к жизни. Они влились в ту многомиллионную армию, которая создает сама миллионы, которой держится жизнь на нашей планете, в армию, часть которой составляете и вы, и которая творит прекрасную легенду о человеке-титане. Они поняли, что труд — это жизнь, это созидание и творение — он облагораживает, а существование на средства, добытые трудом других, это моральная и часто физическая смерть.
Мирон поднялся и его высокая, бодрая и мускулистая фигура при свете догорающего костра казалась олицетворением силы.
— Богатство для одного лица — это моральная тюрьма, это яд лени. Оно порождает нежелание работать, растлевает дух и тело. Труд дает и мощь духа, и силу тела, особенно труд коллективный, перед которым не устоит ничто и который, как вы сами видите, оживляет самые дикие недоступные уголки; труд, стремящийся создать новую светлую жизнь.
— Эх, — крякнул приглушенно парень с веселыми глазами, расправляя плечи, — и хорошо же ты говоришь, Мирон. — Затем, весело блеснув зубами, он задумчиво добавил — А знаешь, Мирон, я думаю, что по весне мы спасли на ледоходе Ряхина и его приятеля Ивана Гавриловича.
— Ну, и думай, — ласковым голосом ответил Мирон. — А все же, друзья, пора и на боковую.
Медленно, как бы нехотя, все разошлись по своим местам, но долго еще, уже засыпая, переживали подробности рассказа-сказки и с гордостью думали, что и они полезные винты в той огромной машине, которая творит новую жизнь, прорубает окно в прекрасную жизнь будущего.
13-ЫЙ
В палате — четверо. Паренек лет 19-ти, худой и прозрачный, похожий на мальчика, двое пожилых рабочих — бородатый и бритый, — и крохотный старичок лет 60-ти.
Старика поместили только вчера утром, он не успел еще освоиться с обстановкой: боится смять хорошо выглаженные простыни, не решается плевать в эмалированную плевательницу, — ясную и блестящую, как зеркало. Когда старичка душит кашель, он старается глотать мокроту, — а кашель душит поминутно.
Как правило: если закашляется один из четверых, остальные трое подкашливают. Вступают не беспорядочно, а с ритмичными паузами: принимают серьезный, выжидательный вид, чутко настораживаются, — как музыканты в оркестре, — и затем поодиночке пристают к ведущему основную мелодию.
— Со вчерашнего дня у меня усилился кашель, — говорит паренек в наступившем перерыве.
— Это старик всех нас взбулгачил, — отзывается бородатый, — дохает походя.
— Такой басистый, что твой Шаляпин, — вставляет бритый.
Старику становится смешно. Он ежится и корчится, стараясь сдержать кашель, наконец, прячется с головой под одеяло. Теперь кажется, будто под одеялом хрипит разлаженная гармоника, которую кто-то душит, а она не желает молчать. Гармоника берет верх. Старик приподнимается и дает волю хрипучему инструменту. Он смеется и кашляет, кашляет и смеется, ухитряясь изредка вставлять словечки:
— Это вы… робя… за кампанию… хе-хе… хороший народ… кхе-кхе… любезный народ… обходительный..
— Из солидарности, — добродушно шутит бритый.
Веселость старика достигает апогея, он часто машет руками, подпрыгивает на постели:
— Ох… сморозил!.. Уморил… совсем… Этакое отольет ведь… хе-хе… кхе-кхе…
Чтобы обуздать приступ веселья, старик еще долго кувыркается по кровати, наконец, утихает. Наступает молчание. Без кашля и без слов.
Лучи солнца обильным потоком заливают чистенькую, веселую комнатку. За окнами зеленеют реденькие деревья. Стоит весна. Паренек приподнялся на подушке и старается разглядеть что-то среди нежно-зеленой листвы.