Сергей Селетков – Рассказы (страница 2)
«Мой прадед прошел всю войну, защищал Родину верой и правдой. Он не любил рассказывать о войне, а больше слушал разговоры о мирной жизни. Враг был повержен. На рейхстаге в Берлине наши бойцы написали: «Мы из Карелии», «Мы из Удмуртии». Как знать, может быть, это мой прадед артиллерист Яков Катков написал эти слова. Я не видела моего прадеда, но крепко его люблю за нашу Великую Победу».
Банька
Баня, три на четыре, досталась мне вместе с купленным домом. Хорошая банька, но поначалу капризная, с причудами. За год регулярного протапливания, бывало, по два раза в неделю, характер баньки был познан, она стала мягче и послушнее. Никто из пробующих «первый пар» уже не угорал. Процесс посещения превратился в продуманное до мелочей действие, доставлявшее огромное удовольствие.
Суббота. Банный день. Так не нами заведено. Последнее время хожу в баню один. Открываю теплый предбанник. Захожу. Снимаю и вешаю на гвозди полотенце, одежду, часы. Почему часы? Да просто забываю их оставить в доме. На часах двадцать часов двадцать девять минут с «копейками». Дожидаюсь, когда «копейки» истекут. Дергаю массивную дверь парной. Процесс пошел. У меня на него уходит ровно сорок пять минут.
Не знаю, как другие, но веники я запариваю, предварительно заварив. Дело, в общем-то, нехитрое. Положу в таз пучок сушеной мяты, может, травки еще какой, развешанной пучками по стенкам холодного предбанника, и два веника: один свежий, другой – оставшийся от прошлой бани, заливаю все четырьмя ковшами кипятка. Это процесс заваривания. Банный ковш у нас большой – литра на два. Березовый дух, перемешавшись с мятным ароматом, растекается быстро и заполняет всё пространство небольшого уютного парного отделения.
На правую руку надеваю варежку, на голову –шляпу из грубого сукна, открываю крышку бака с горячей водой и заслонку каменки. Зачерпываю кипяток из бака и начинаю плескать его через заслонку на раскаленные камни каменки. Горячий пар плотным белым потоком с шипением вылетает обратно. На его пути держу на весу заваренные веники – это процесс их запаривания. После этой процедуры листья на вениках подсыхают и долго не отпадают. Плещу, пока опускающийся с потолка раскаленный пар не согнет меня до буквы «Г». Беру веники в руки и, как ящерица, вытянув шею, медленно вползаю на полок. Быстро двигаться не получается. При ускорении воздух обжигает, притормаживая малейшее движение. Перевернувшись, выпрямляюсь, нос отворачиваю в сторону, иначе с него слезет кожа. Помаленьку пекло спадает. Чувствую, нос можно повернуть в прокопченный потолок. Легко обмахиваюсь вениками, терплю горячий ветерок. Потихоньку сажусь. Сначала бережно, а потом нещадно хлещу себя. Отстегав бока и плечи, останавливаюсь передохнуть. Хорошо! Душа просит от тела песню и получает ее.
«Ой, мороз, мороз…» – потянется со звоном. Нет, как пою! Я ли это? Прогретый паром, окрепший голос пытается раскатить баньку по бревнышкам. А голос, голос! Переливается, переполняет, звенит и радует.
Время остудиться. Выхожу в предбанник, сажусь. Вот тут-то они и приходят – всякие мысли! То вспомню случай забавный, то чего-нибудь новенькое изобрету по хозяйству, а то сюжетец нового рассказика в голову придет. Мысль о баньке написать тоже, кстати, в предбаннике пришла. И ведь, что характерно, складно все так в баньке-то получается.
Вот и нынче сижу, жду. Ни одна тоненькая извилинка в голове не порадует. Жду дальше. Дождался! Поплавок мысли задрожал на ровной глади тихого омута воспоминаний и резко пошел ко дну…
– Серьга, веники замочил? Ты куда? На полок или под лавку? – прикрикивал мне мой дядька Петр Егорович Ушаков, фронтовик, сапер-дорожник, мастер по дереву, сейчас учитель по труду в школе, где я учусь в пятом классе. – Берегись! Поддаю! – и выплескивает ковш воды на раскаленные камни.
И так каждую субботу в шестидесятых прошлого века.
Банный день устраивался в семье Петра Егоровича всегда. Строго в субботу. И мысль у него была твердая – новый дом построить, большой, каменный, да баню покрепче. Эту мысль он мне в старой бане частенько сказывал.
После бани следовал ужин, обычно картошка в мундире да соленая селедка с хлебом и в обязательном порядке сто пятьдесят грамм, по мерке в стакане. Так было положено и закреплено семейным уставом. Водку пил Петр Егорович, сильно вытянув шею, – локоть с осколком после Сталинграда до конца не сгибался.
Принятые сто пятьдесят уносили его от нас в его саперный полк, в лихие дни, но былин про то, как воевал, я почти не слышал. Только обрывки коротких историй. Как в одном из подвалов украинского городка, оставшиеся в живых бойцы после дневного боя, не разобравшись в темноте, наелись, черпая голыми руками из бочки, горчицы, приняв ее за повидло. Как товарища держал на руках со смертельной, открытой раной в боку после бомбежки, да как ударил по врагу оглушительный гром тысяч орудий девятнадцатого ноября 1942 года
– Де-вят-над ца-тое ноября! Де-вят-над ца-тое ноября! Мать вашу… «Трам, тарарам» – с подвыванием и дребезгом в голосе начинал повторять захмелевший дядя Петя.
– Все! Дошел до ручки, – шептала тетя Полина Андреевна, жена фронтовика, и Петр Егорович отправлялся под руку почивать до воскресенья.
– Степь да степь кругом… – тянулась по пути до кровати русская народная, и все смолкало.
Полина Андреевна, заслуженный учитель, частенько сетовала, что Сталинград Петю до сих пор не отпускает:
– Он тогда, – рассказывала, – чудом жив остался, на шинели как-то раз одиннадцать разрезов от осколков снаряда насчитал, а ему только в локоть прилетел проклятый да в мизинец. Сознавался, что, когда фрицы бомбили наших в окопах, хотел высунуться из окопа, чтобы его убило, и разом кончить этот ад! Не дал товарищ, Махмудом звали.
Но как-то раз разговорился Петр Егорович, и курьезов хватало. – Сидим, – говорит – в окопах, мерзнем, в степь поглядываем, фрицев караулим. Они тоже сидят, видать к наступлению готовятся, Сталинград брать собрались…, ну и мы ждем подкрепления, последние сухари подъели. А тут фрицы придумали на машинах по степи гонять и в рупоры орут: «Рус, сдавайся! Рус сдавайся!» – И так третий день. Хрен им! А тут один солдат из нашего взвода азиатской наружности учудил. На штык винтовки свою шапку надел, из окопа её высунул, да как заорет: «Рус нет! Узбек надо?! Узбек надо?!» Не ожидали фрицы такой наглости, пулеметы застрочили, прямо уши затыкай. Шапка в дырах со штыка слетела. Узбек шапку поднял, натянул на голову все, что от нее осталось. По большой дыре с каждой стороны и без левого уха. Мы, кто был рядом, хохочем. А комвзвода крепко ругнулся и давай узбеку выговаривать, откуда теперь ему шапку взять, дурную башку от мороза спрятать. Но выход нашли. Ходил бедолага с перебинтованной головой, а потом, у друга, что погиб, позаимствовал.
А сейчас фронтовик спал, не видя картин страшной войны или снов постройки будущего нового дома с крепкой баней.
Позже Петр Егорович почти в одиночку построил новый двухэтажный каменный дом и баню рядом. Мебель из-под его рук от стульев до шкафов с большими зеркалами у многих в округе была, он и телевизор первым на улице купил. Вся улица, от мала до велика, тогда его целый год приходила смотреть. Всем места хватало…
– Да, размечтался я сегодня что-то! – картинки из шестидесятых растворились в моей голове и нарисовались висящие в предбаннике сушеные веники. – Пора ополоснуться.
Концовка банного процесса могла проходить с закрытыми глазами. На помывку головы уходит пять ковшей воды: три холодных, два горячих. Моя вехотка вверху, справа, на третьем гвозде от стенки. Шампунь, мыло – слева, как сядешь, на расстоянии вытянутой руки. На ополаскивание наливается в таз шесть ковшей: четыре холодных, два горячих. Двигаюсь четко, быстро, как самомоющийся автомат. Заключительный аккорд – набираю таз прохладной воды и со словами: «С гуся вода, с лебедя вода, с меня Сергея все скорби и вся худоба, на все времена» – выливаю его себе на голову. Кстати, тоже дядькина поговорка. Все!
– Спасибо, банька! Вот она русская твердыня! – говорю с сознанием глубокой благодарности и выхожу из парной. Смотрю на часы: двадцать один час, двадцать минут – на пять минут больше обычного. Дядьку Петра Егоровича вспомнил и всегда буду помнить.
Духов день
В наших краях высаживать картошку по весне или в начале лета на небольшом участке было крепким правилом жизни почти всех заводчан послевоенного времени. Полоски окученных ровных рядков тянулись вдоль дорог, у кромок леса на сотни метров пригородных районов. Что ни говори, а несколько мешков картошки в своей овощной яме считалось делом обычным – оно по жизни сытнее и спокойнее.
Из года в год мы, большие любители жареной картошки, высаживали свою кормилицу на одном и том же участке в две сотки, что у железной дороги, в поселке Вараксино, как раз напротив дома тети Коки. Так мы звали тетю и одновременно крестную. Участок достался нам в наследство от родителей, точнее, от моей тещи, при жизни безраздельно управлявшей всем процессом посадки и выращивания нового урожая источника крахмала. Царство ей небесное.