Сергей Щепетов – Род Волка (страница 60)

Теперь Семен мог видеть изображение, над которым, вероятно, Художник работал перед его приходом. Судя по закрученным бивням, на мокром песке был изображен матерый мамонт-самец. Он трубил, воздев хобот вверх, а бок его был утыкан стрелами.

«Очень эффектно, очень натуралистично, — подумал о рисунке Семен. — Только, похоже, автор ждет от меня не похвалы и не критических замечаний, а явно предлагает какой-то тест. Что же сказать такого умного? Стих? На Атту, помнится, хорошо действовало…»

И он выдал творение, сочиненное «впрок» под впечатлением своей «охоты» на мамонта.

Бурую шерсть теребит тихий ветер, Ноги могучие в землю уперлись, Горб к небесам поднимается мощно, Хобот траву рвет, как горсть исполина… Долго смотрел я на чудо Создателя. Щедрость Его мне известна, но все же Как, для чего сотворилось такое? Мысль какую хотел воплотить Он? Может быть, дoлжно мне знать свое место В мире случайностей, боли и страха? Помнить ненужность свою, мелкость, слабость И не гордиться ничтожным успехом? В мире Срединном у всякого пара, Что неразрывна в своем отрицанье: Голод и пища, огонь и вода, Смелость и трусость, беда — не беда. Зайцу лиса предназначена жизнью, Буйволу — волк или тигр острозубый, Щуке карась изготовлен как пища, А горностаю — и мыши, и белки. Лишь человека создал одиноким Мудрый Творец всех миров и вселенных: «Существо, только ближним ты нужно, Все для тебя, но ничто не твое!» Мысль такая проста до обиды: Надо ль возиться с ничтожной букашкой? Может быть, сделал Он все по-другому, Знанье иное хотел передать мне? «Мамонт, как ты, одинок в этом мире — Не для травы же живет это чудо. Мощь у него, у тебя твоя слабость. Он — совершенство, а ты безобразен! Со зверем иль птицей тебе не сравняться, Все, что имеешь ты, — в ловкости пальцев, В мыслях — и подлых, и мудрых, Что копошатся под черепом тонким. Мало ли этого, чтобы подняться Над суетою заботы о пище? Чтобы рискнуть превозмочь эту силу? Может быть, создал ее для того Я? Тело свое сделал бурой громадой, Чтоб ты дерзнул причаститься Создателю, Обретая бессмертие в детях своих, Груз разделил Мой и счастье творения». Что ж, не прошу у Творца подаянья: Выбор мне дал — и за это спасибо. Жизнь, как и смерть, на концах моих пальцев, Что тетиву сейчас спустят. Аминь!

Художник слушал не шевелясь. По окончании он долго молчал, как бы погрузившись в себя. Семен покорно ждал того, на что он себя обрек, — триумфа или полной катастрофы. Наконец старик нарушил молчание. В голосе его слышалось сочувствие и даже какая-то жалость, как будто он обращался к безнадежно больному. Впрочем, первый вопрос прозвучал как бы с надеждой, что все еще не так плохо:

— Это ты сам?

— Да.

Похоже, надежда оказалась тщетной. Художник тяжко вздохнул:

— Ты уверен, что тебе это нужно? Может быть, лучше забыть, а я буду считать, что ты ничего не говорил, а?

Семен уже открыл рот, чтобы ответить, но вовремя спохватился: «Да ведь он опять меня тестирует! На вшивость проверяет! Что же это такое?! По всем законам жанра в первобытном мире надо самоутверждаться кулаком и дубиной! Дико рычать и махать топором! А я болтаю в темноте со старым сморчком и при этом совершенно ясно понимаю, что одно неверное слово, неправильная интонация могут опустить меня на самое дно или, наоборот, куда-то вознести! Блин, просто танец над обрывом… с завязанными глазами!»

— Нет, — сказал Семен. — От себя я отказаться не могу. Что мое — то мое. Могу притвориться, если нужно, сделать вид, чтобы не обижать ближних. Но меняться мне уже поздно. Да и не хочу.

— Что ж, Семхон, — усмехнулся старик, — Высшего посвящения тебе не будет…

Он сделал паузу, как бы ожидая, что его перебьют вопросом. Поскольку реакции слушателя не последовало, старик закончил фразу:

— …потому что ты его уже прошел. И не счел нужным это скрывать.

Глава 12

— Анди-уйя! Анди-уйя! Тамби ло! Ло! — кричал мальчишка и размахивал руками над головой.

«Охотники за головами. Пятнадцать человек, очень близко, — перевел его вопли и жесты Семен. — Надо полагать, что это нападение».

Он не ошибся: коротко взрыкнул Черный Бизон, мужчины заметались, подхватывая оружие. Семен подумал, что не знает, сколько сейчас взрослых воинов в лагере. Кажется, не больше десятка. Что, интересно, положено у них делать в таких случаях? Впрочем, долго размышлять ему не пришлось — события начали разворачиваться стремительно.