Сергей Щепетов – Род Волка (страница 62)
В конце концов он почувствовал, что рядом кто-то стоит, и скосил глаза — Художник. С трудом заставляя работать мышцы, Семен сел. И спросил:
— Скажи, почему ты никогда не рисуешь войну?
Старик молчал довольно долго. Потом ответил:
— Потому что это некрасиво, Семхон.
На поле боя копошились люди. Что-то делали с мертвыми хьюггами, тела воинов-лоуринов перетаскивали на кладбище. Семен не смотрел на них. Художник тоже.
— Семхон, — сказал он, — хочу, чтоб ты помог мне. Я решил нарисовать большого оленя. Смой кровь и приходи.
— Хорошо, — ответил Семен и оглядел себя.
Крови на нем не было.
Остаток дня он провел в пещере.
— …мчится вперед, и земля гудит под его ногами!
— То есть главное — даже не сам олень, а его бег?
— Да, я хочу показать не животное, а порыв, стремление.
— Но я подхожу и вижу, что это олень, у которого четыре передних ноги и четыре задних. Разве так бывает?
— Конечно, не бывает, когда он стоит на месте. А когда бежит, ты видишь мельтешение — ног становится как бы много. Может быть, чтобы показать скорость, нужно изобразить еще больше ног? Чтобы они сливались, накладывались друг на друга?
— М-м-м… Как же это сказать-то? Тут же магия, которой я не владею… В этом есть недоступное мне волшебство. Смотри, вот ты изобразил бизона, который пасется. Когда человек видит этот рисунок, он сразу понимает, что бык наклонил голову, чтобы щипать траву, а не для того, чтобы броситься на противника. Ты не говорил мне этого, правда?
— Да, бизон пасется. Я так хотел, и так получилось. Если бы он нападал, у него были бы иначе повернуты рога и… и… Я бы нарисовал по-другому.
— Вот видишь! Дело же не в рогах, а в чем-то, что ты и сам объяснить не можешь, но это и так всем понятно. А олень со многими ногами… Ты же не будешь стоять рядом с рисунком и объяснять всем, что их много, потому что он бежит?
— Да, не буду, — согласился старик и разровнял ладонью мелкий сырой песок на полу пещеры. — Я и сам понимаю, что это — не то. Но хочу, чтобы он мчался!
— Слушай, — осенило Семена, — а попробуй изобразить бег оленя… м-м-м… без оленя! А?
— Без?! — Старик было изумился, но быстро сообразил, в чем дело, и идея его захватила. — Да, действительно, бег… Только бег…
Он тут же забыл о Семене и принялся водить заостренной палочкой по поверхности песка. Иногда он бурчал что-то себе под нос, стирал нарисованное и чертил снова. Семен не стал мешать — отыскал плошку с остатками жира, поджег фитиль и пошел бродить по пещере, в который раз рассматривая рисунки на стенах. Бизоны, мамонты, носороги, медведи, кабаны, лошади… вот тигр или безгривый лев, пронзенный копьями, а это — охотники расстреливают из луков стадо оленей… Честно говоря, живописью Семен никогда особо не интересовался. В детстве родители водили его, конечно, по музеям и картинным галереям, но… Как-то это все не воспринималось, не волновало душу: ну, шедевр и шедевр — раз все говорят, значит, так оно и есть. Обидно, конечно, что кто-то получает от созерцания картин удовольствие, а он нет. К балету или оперной музыке он тоже равнодушен — что поделаешь, не дано свыше! А вот незатейливые рисунки старого мастера, раскрашенные в три цвета без полутонов, прямо-таки брали за душу. Или это влияние обстановки? Или, может быть, осознание того факта, что все это изначально предназначено не для живущих людей, а для умерших и еще не рожденных, то есть, по сути, для вечности?
Отступала повседневная суета. В сухом холодном полумраке пещеры казались мелкими, ненужными и незначительными дела, творящиеся снаружи. Как сказал Булат Шалвович:
Что было сегодня? Так… мелкий, бытовой эпизод… Это он решил, что произошла вселенская катастрофа. На его глазах погибло полтора десятка человек. Они яростно дрались друг с другом. А могло погибнуть полсотни. Ну и что? Что-то изменилось бы в этом мире? Он-то знает, какой длины история и из чего она состоит. Здесь еще будут государства, армии. Будут войны, будут погибшие цивилизации и города, вырезанные до последнего человека. И все эти миллионы зарезанных, замученных, сожженных мужчин, женщин, стариков и детей исчезнут бесследно. В истории останутся имена лишь тех, кто вел армии. Неужели в этом есть какой-то смысл? А если есть, то для КОГО? А бизон щиплет траву на стене пещеры. И будет щипать всегда… Да, Художник знал, что делал, когда звал его в пещеру.
— Смотри, Семхон! — позвал старик.
Едва намеченный контур откинутой назад головы и рогов, абрис корпуса и верхней части ног, штрихи, обозначающие напряженные мышцы крупа…
— Да! — сказал Семен. — Это так. Давай проверим — позовем кого-нибудь, кто не знает, и спросим: что это?
— Давай, — сказал старик, не отрываясь от созерцания своего произведения.
Семен выбрался из пещеры и обнаружил, что лагерь пуст. Он забыл уже, что… Впрочем, нет, не забыл, но… Возле главного кострища копошилась девочка, которую звали, кажется, Сухая Ветка.
— Пойдем со мной, Веточка, — ласково поманил Семен, стараясь не испугать ребенка. — Иди, не бойся! Мы покажем тебе новую картинку!
Девочка поднялась с колен и покорно пошла к пещере. Они остановились за спиной Художника, и Семен показал пальцем на рисунок:
— Скажи, что это? Говори, не бойся! — Девочка молчала, и он добавил: — Скажи, что там нарисовано? Никто не обидит тебя. Разве ты видела, чтобы Семхон обижал маленьких?
— Я не маленькая, — прошептала девочка. — Там кто-то бежит.
Художник оглянулся, и брови его изумленно взлетели вверх:
— Кого ты привел, Семхон?!
— А что такого? В лагере больше никого не было… Но видишь, она сразу поняла, что ты нарисовал!
— Действительно, — немного смутился старик. — И все равно, ты ведешь себя странно, Семхон. Я и раньше замечал: ты разговариваешь с женщинами почти как с равными, словно они люди. А теперь вот уродку привел!
— Да почему же она уродка?! — возмутился Семен. — По мне, так она самая красивая девочка на нашей стоянке! Я недавно видел, как купаются тетки. Это же жуткое зрелище! Даже те, которые совсем молодые: сиськи болтаются до пояса, животы, бедра жирные, все свисает, все в складках. Те, которые еще не рожали, не такие ужасные, но, в общем, тоже хороши! Это называется…
Семен хотел произнести мудреное медицинское словечко, но вовремя спохватился:
— В общем, ты извини, если я говорю что-то неприличное, но это мне не кажется красивым.
— Хм, а что, собственно, красивого может быть в женщине? — удивился Художник. — Нашел где красоту искать — бабы есть бабы. Их же не для красоты держат.
— А для чего? — опешил Семен.
— А то ты не знаешь! Через них происходит возрождение человека. Опять же, орудием мужским в них пошуровать можно, еду они готовят, шкуры мнут, одежду делают. Женщины — существа полезные. — Старик подумал и добавил: — Даже полезнее собак!
Семен стоял и хлопал глазами, не зная, что ответить. За его спиной тихо всхлипывала девочка. Художник продолжал:
— Я согласен, что даже нормальная голая баба — зрелище малоприятное. А уж эта урода — ты меня извини! Думаешь, она просто еще не дозрела? Да она давно взрослая! Ее соседи нашему Окуню всучили в придачу к нормальной бабе. Только он ее от себя сразу прогнал, а никто другой не позарился!
Девочка шмыгнула носом и коснулась сзади рубахи Семена. Он это почувствовал и решил стоять на своем:
— А я говорю, что она красиво двигается! Пластика у нее хорошая!
— Что-что?! — искренне удивился Художник и, обращаясь к девочке, резко скомандовал: — Раздевайся! Быстро!
Ветка покорно распустила ремешок, стягивающий разрез на груди, и сняла через голову свой уродливый меховой балахон. Старик поднялся с колен и, подсвечивая себе коптящим фитилем, осмотрел скукоженную понурую фигурку девушки со всех сторон. От холода и страха кожа ее покрылась пупырышками, редкие тонкие волосики на предплечьях и голенях встали дыбом.
— Ну, — закончив осмотр, спросил старик, — и где же у нее эта самая «плас-тика»?
Честно говоря, Семен и сам не очень хорошо понимал, что это такое, но отступать, похоже, было некуда. Кроме того, он обнаружил, что Художник прав: та, которую он принимал за ребенка, на самом деле оказалась взрослой девушкой вполне «европейских» пропорций. Может быть, на манекенщицу она бы и не потянула, но где-нибудь на черноморском пляже, даже в разгар сезона, выглядела бы совсем неплохо — хоть в лифчике, хоть без.
— Сейчас увидишь, — авторитетным тоном заявил он. — Встань вот здесь и смотри. А ты, — обратился он к девушке, — перестань бояться! Кому говорю?! Та-ак! А теперь подними голову, плечи расправь — грудь вперед, спина прямая. Ну! Молодец! Слушай меня: сейчас я буду напевать, а ты танцевать. Ну, двигаться под музыку. Ты сможешь! — Он доверительно улыбнулся и подмигнул: — У тебя получится, я знаю!
Семен начал тихо и даже не очень фальшиво напевать тему из «Крестного отца». Размахивая светильником, он символически показал какие-то движения (сам он танцевать не умел). Похоже, девушка жутко стеснялась, но, кажется, не своей наготы, а того, что ее удостоили вниманием сразу две взрослых особи мужского пола. Однако Семену показалось, будто в ее взгляде и мимике проскользнуло нечто совсем другое. В общем, она начала двигаться. Сначала робко и неуклюже, а потом…