Сергей Щепетов – Племя Тигра (страница 9)
В общем, люди ушли. А он остался на вершине пологой сопки, посреди вечерней степи. Рядом с трупами.
Наверное, он отключился — заснул или потерял сознание. Такое с ним случалось несколько раз в жизни, когда приходилось переступать грань последнего переутомления — психического или физического. Соответственно, трудно было понять, проснулся он или очнулся. Так или иначе, но небо над ним было черным, а сам он весь был покрыт коркой соли от высохшего пота.
Семен сел и осмотрелся. В нескольких метрах от него, повернувшись лицами в разные стороны, застыли четыре неподвижные фигуры. Семен протер глаза, сгребая соль с ресниц, и всмотрелся: Бизон, Медведь, Серый Ястреб и, кажется, Лис. «Чего они тут сидят? Почему ночь? Где остальные? Или, может быть, это уже посмертие? Все ушли сражаться дальше, а я остался… Загнали они меня, как лошадь, загнали…»
Почему-то мысль о том, что он умер и находится на «том свете», Семена взволновала не сильно. Гораздо больше его обеспокоило отсутствие посоха. Наверное, он его где-то бросил в степи, когда совсем перестал соображать. «Нет, так все-таки нельзя — просто позор какой-то! Надо учиться бегать как они…»
Без всякой надежды он пошарил вокруг руками, и пальцы наткнулись на холодную, чуть влажную древесину посоха. «Не потерял! Молодец…» Семен хотел облегченно вздохнуть, но не смог — набранный в грудь воздух причинил такую боль, что на глазах выступили слезы. Ощущение было, словно там — в бронхах и легких — ободрали все оболочки, оставив голое мясо с обнаженными болевыми окончаниями. Казалось, если сейчас закашляться, вместо слюны изо рта полетят кровавые брызги. Семен даже слегка удивился: «Это явно кислородный ожог дыхательных путей — результат гипервентиляции во время бега».
Некоторое время он сидел и размышлял о своей малопригодности в этом мире. Ему скоро сорок, для цивилизованного человека он в неплохой форме, но с этими степными охотниками не сравняется никогда. У них, наверное, объем легких значительно больше или что-то там еще перестраивается в организме в подростковом возрасте. Один положительный момент в этом все-таки был: боль в груди как бы сглаживала остроту жажды, а жидкости он потерял много — поднимаясь на ноги, почувствовал себя буквально невесомым.
Семен немного подвигал конечностями и пришел к выводу, что жить может. Правда, ощущение такое, будто пропустил несколько мощных ударов по корпусу — в область грудины.
— Почему ты остался, Семхон?
Ни одна из фигур не шевельнулась, но по голосу Семен узнал Медведя. Вот ведь что обидно: старейшине, наверное, тоже под сорок, и Семен ни разу не видел, чтобы он тренировался. Тем не менее он действительно вел воинов и, кажется, первым лез в драку. Впрочем, когда-то давно — в другой жизни — знакомый спортивный медик рассказывал, что изредка встречаются люди, наделенные природой или Богом замечательными спортивными данными, — то, чего другие добиваются годами упорных тренировок, у них есть изначально, и оно не исчезает от, скажем, малоподвижного или нездорового образа жизни.
Что он может ответить старейшине? Честно сказать, что выдохся, устал и просто не мог двигаться дальше? Ему не поверят. Точнее — не поймут, как такое могло случиться со взрослым мужчиной. Обвинят в трусости? «Это, между прочим, еще одна из местных странностей — ни разу не заметил, чтобы определение „трусливый“ или, скажем так, недостаточно смелый было использовано по отношению к взрослому воину-лоурину. Почему? Ведь это так естественно — бояться боли и смерти. А они, получается, не боятся… И дело тут, пожалуй, не в вере в благополучное посмертие. Христианство таковое тоже обещает многим, но „храбрость“ и „трусость“ были, кажется, обиходными выражениями в словаре крестоносцев. Тут скорее другое — общинное сознание, в котором отсутствует представление о безграничной ценности собственной персоны. Ну и, наверное, исконная привычка действовать по трафарету: с противником надо вступать в бой вне зависимости от того, есть у тебя шанс на победу или нет. Нет, в мою трусость они не поверят так же, как и в усталость…»
— Почему вы здесь, старейшина? — вместо ответа спросил Семен. — Вы перебили всех хьюггов?
— Мы не перебьем их, — довольно равнодушно сказал Медведь. — Их сбежалось слишком много — как стервятники на падаль.
— И кто же здесь падаль?
— Наверное, род Волка. Может быть, вместе с мальчишкой окончилось и наше служение? Все к тому и шло. Наше место займут Тигры.
— Почему они?
— Тигры, как и волки, посредники между жизнью и смертью, между Средним миром и Нижним. Вообще-то Тигры — неплохие ребята, хотя воины у них, по сравнению с нашими, слабоваты.
— Ну, конечно! — хмыкнул Семен. — Наших-то ты сам готовил, сам и умирать повел.
— А ты почему не пошел? Теперь до утра ждать придется.
— Так вы из-за меня вернулись?!
— А из-за кого же?
— Что же будет утром? Где хьюгги?
— Лучше бы ты спросил, где их нет. Во всяком случае, вокруг Лысой Макушки они есть везде.
— Так мы в окружении?!
— Почему же? Пути во все миры открыты. Кроме Среднего, конечно.
— Да ну вас! — почти рассердился Семен. — Прямо как дети, право! Неужели с самого начала было не ясно, что этим дело и кончится?! Сами себя загнали в ловушку! Хьюгги, может быть, именно этого и хотели — чтобы мы гонялись за ними по степи, пока не попадем в окружение!
— Чем же ты недоволен, Семхон? — подал голос Бизон. — Мы хорошо сражались, взяли много скальпов и завтра, наверное, сможем взять еще.
— Да на хрена нужны их скальпы?! Мне надоело умирать и возрождаться. Хочу просто пожить… в Среднем мире. Ты же сам говорил, что хьюгги охотятся за мной! Так надо узнать, зачем я им понадобился, а не гробить собственных воинов!
— Опять ты за свое, Семхон. — В голосе Медведя звучала усталость и разочарование. — Заладил одно и то же. Может, они и не за тобой вовсе? Может, как раз за Головастиком? Или за Бизоном? Или за мной? Как человек может узнать, кто должен умереть, чтобы нелюди ушли? Пойди и спроси у них!
— Пойти… куда?!
— А вон, — Медведь показал рукой направление, — костерок мерцает. Не иначе, там их главный сидит. Эти-то, вокруг нас, без огня обходятся.
— И схожу! — ляпнул Семен, не подумав.
— Сходи, сходи, — подначил старейшина. — А то у тебя ни одного скальпа нет, а там раздобудешь скальп самого главного хьюгга — ценный трофей будет!
«Нет, все-таки ни черта я не понимаю в местной этике и эстетике. Вот хьюгги начали так называемую Большую охоту. Я вроде бы являюсь ее объектом. При этом друзья-лоурины хьюггов готовы убивать в любом месте в любое время, но защищать меня от них не собираются. И вернулись, похоже, не потому, что я представляю какую-то ценность, а потому, что у них так принято. Точнее, не принято оставлять кого-то из своих на растерзание врагу. В том смысле, что если тяжело ранен, то нужно добить, а если ранен легко, то должен идти вместе со всеми. И наоборот — все готовы пойти или остаться с кем-то одним. Интересно, как бы они поступили, если бы, скажем, я просто подвернул ногу? Добили бы или приняли бой на месте, чтобы дружно погибнуть?»
Семен сделал несколько приседаний, подвигал руками, крутанул посох, проверяя, как работают мышцы. Его разминка была истолкована странно — одна из фигур поднялась.
— Я пойду с тобой, Семхон, — сказал Бизон.
«Блин! — переполошился Семен. — Я же, на самом-то деле, никуда идти не собирался! Сказать, что пошутил? Не поздно ли? А может?.. Ведь на рассвете начнется месиловка: какими бы тупыми ни были хьюгги (а в их тупости я сомневаюсь), живыми лоуринов они отсюда не выпустят».
— Нет, Бизон, — сказал он. — Я пойду один. А тебе хватит и одной смерти. У меня, конечно, заклинания сильные, но еще на одно твое воскресение может и не хватить.
Семен задрал голову кверху, пытаясь запомнить направление по звездам. Далекий степной костер, наверное, снизу виден не будет.
Он начал медитацию, вгоняя себя в кураж: «Что, Сема, опять помирать будешь? Да чем же это ты провинился перед Богом, что нигде тебе нет жизни?! Ни в родном мире, ни в этом! Неужели наконец отмучаешься? А то глупость какая-то получается — раз за разом остаешься в живых, причем не благодаря мощи своего интеллекта и удали молодецкой, а по глупому стечению обстоятельств!»
— Прощайте, лоурины! — сказал Семен. — «Врагу не сдается наш гордый „Варяг“, пощады никто не желает!»
— Опять заклинания начал говорить, — вздохнул Бизон, опускаясь на землю.
— И много он их знает? — поинтересовался Медведь. — Неужели и такие, которые от хьюггов помогают?
— Он всякие знает, — подтвердил воин. — Меня даже умудрился насильно жить заставить.
— Силен! — согласился старейшина. — Подождал бы до утра, Семхон, а то ночью не видно, как ты их крошить будешь.
— Только нам оставь немного, — попросил один из воинов. — Зачем тебе одному столько скальпов?
— Оставлю, — грустно пообещал Семен и заорал дурным голосом: — «Вихри враждебные веют над нами!..»
Так он и шел по ночной степи, освещенной светом звезд и ущербной луны. Шел, размахивал посохом и орал во всю глотку. Это был его обычный прием в тяжелых маршрутах и на дальних переходах. Правда, применять его можно было только в «ненаселенке», то есть в тайге и горах, где посторонние люди не встречаются. Дело в том, что слух у Семена был почти музыкальный (в детстве родители даже пару лет водили его в музыкальную школу), а голосовые связки весьма крепкие, но управлять ими при полной громкости он мог лишь в пределах полутона. Такое исполнение людей непривычных повергает в шок и вызывает у них неодолимое желание оказаться как можно дальше от исполнителя. В свое время, развлекаясь таким образом на досуге, Семен умудрился вывести из ступора не желающего жить Черного Бизона. Песен же он знал много (не все, правда, полностью) — часа на полтора без повторов: от Галича до Шевчука, не считая раннего Розенбаума и десятка «советских».