Сергей Щепетов – Народ Моржа (страница 4)

Там, где основное русло реки прижимается к левому берегу, расположена возвышенная площадка, в плане похожая на кособокую грушу. Она ограничена прирусловым обрывом, болотом, в которое превратилась речная старица, и заросшим кустами устьем ручья. Перешеек, соединяющий площадку с открытой степью, перегорожен частоколом из бревен, на котором красуются черепа каких-то животных. Параллельно ему метрах в 20—30 тянется еще одно заграждение — из заостренных палок и тонких стволов, вкопанных наклонно в землю. Сразу за частоколом на самом высоком месте стоит небольшое бревенчатое строение, отдаленно напоминающее деревенскую избу из другой эпохи. Дальше на площадке вольно разместились еще пять деревянных строений, разных по размерам и форме, в том числе довольно крупных.

Загнанные в угол между стеной «избы» и забором, дети сбились в тесные кучки. Они боязливо посматривают друг на друга и на лохматого бородатого мужчину, который расхаживает перед ними, заложив руки за спину. Судя по лицам и одежде, дети представляют разные группы местного населения, а часть вообще принадлежит к иным видам людей. Мужчина одет в рубаху до колен из грубой ткани коричневого цвета, штаны отсутствуют, на ногах замшевые тапочки-мокасины, буйную шевелюру прижимает кожаная налобная повязка или обруч. На рубаху нашито множество карманов, а на уровне пояса справа прямо к ткани ремешками привязаны кожаные ножны. Нож в них, похоже, металлический, с лезвием чуть длиннее ладони. Другого оружия на нем нет.

Человек говорит, обращаясь к детям. Голос его суров и властен, словно он зачитывает приговор безнадежным преступникам. Каждую фразу он проговаривает на трех языках. Тем не менее переводчик иногда попискивает, обозначая непереводимые для программы слова и обороты.

— …Захотят вернуться в родной клан или племя. Никто вас не держит! Дверь в заборе всегда открыта, но за ней у вас больше нет «своих». Поймите и запомните это. За прошедшие годы еще никто ни разу не принял обратно сбежавшего или изгнанного ученика — сородичи не хотят позора…

…Следующего лета никто из вас не скажет ни слова на родном языке. Здесь все говорят только на волшебном. Он называется «русский». Вам придется выучить его — и очень быстро. Ваши желания, капризы и прихоти здесь значения не имеют — только мои. Выполнение школьных законов и правил, а также моих приказов обязательно для всех. В начале это будет трудно, но старшие ученики помогут вам освоиться…

…Те, кого вы называете пангирами, волосатиками или дикими людьми. Учеба будет даваться им труднее, чем самым тупым из вас. Поэтому вы будете помогать им — прямо с сегодняшнего дня. Смеяться над диким человеком, обижать его — преступление, которое здесь наказывается очень жестоко…

…Урок будет коротким: вы запомните и научитесь произносить мое имя на волшебном языке. Итак, начинаем: меня зовут СЕМЕН НИКОЛАЕВИЧ…

В конце концов насмерть перепуганные, ошалевшие дети удаляются в сторону бревенчатого барака. Мужчина задумчиво смотрит им вслед. Потом улыбается чему-то и начинает притопывать ногой — кажется, в его мокасин попал камушек. Он подходит к стене избы, опирается о нее рукой, а другой стаскивает с ноги кожаный тапочек. Заглядывает внутрь, что-то вытряхивает и вдруг…

И вдруг коротким, почти неуловимым движением шлепает подошвой по одному из бревен!

На секунду изображение перестает быть объемным.

Гревшаяся на солнце черная навозная муха ударом превращена в лепешку. Только эта лепешка почему-то сухая и сразу осыпается с гладкой поверхности. Человек, увидев это, начинает хохотать…

— Надо же, — изумленно пробормотал Куратор, — он сломал зонд! Причем намеренно!

— Ага, — подтвердил Пум-Вамин, — иногда он развлекается подобным образом. Обычно обращает на наши приборы внимания. К тому же техники в последнее время значительно улучшили их маскировку.

— Ладно, — устало махнул рукой Куратор, — давайте закругляться. Вполне возможно, что мы придаем слишком много значения этому эпизоду. Субъект задумал долгосрочную авантюру, при том, что сам он далеко не молод. Я правильно понимаю? Кого-то там учить и перевоспитывать — дело долгое, даже при наличии благоприятных условий.

— Таковых условий у него, конечно, не будет, но беда в том, что он умудрился пройти через «возрастной откат». Тот самый, над которым безуспешно бьются наши ученые.

— Я всегда считал, что это сказки! Для стариков вроде меня…

— Что вы, Куратор! Это всего лишь одна из не решенных пока проблем медицины. Механизм старения организма до конца не разгадан. Затормозить его работу, увеличив продолжительность жизни в десятки раз, удалось давно, а вот запустить в обратную сторону пока не получается. Это, конечно, не означает, что такое невозможно в принципе.

— Мало ли что возможно «в принципе»! У наших медиков появились конкуренты?!

— Природа данного феномена осталась невыясненной. Я думаю, что здесь не обошлось без колдовства. Не спешите смеяться — это вполне серьезно! Семен Васильев имеет дело с неандертальцами. Строение мозга у них таково, что они более склонны накапливать не позитивный, а магический опыт. Если такое накопление происходит сотни тысяч лет, то возможно все, что угодно, вплоть до чудес, недоступных даже нашей науке. Так что… В общем, я бы и сам не отказался.

— Да уж… — завистливо вздохнул Куратор. — И большой «откат»?

— Мизерный, конечно, — меньше жизни одного туземного поколения. Однако вы видели таблицу экстраполяции событий: сетевой Аналитик считает, что этого времени Васильеву хватит, чтобы причинить нам массу хлопот.

— Ваши рекомендации?

— Полагаю, следует санкционировать прямое физическое уничтожение субъекта.

— Исключено! Будем действовать обычными методами: усиление, активизация, ускорение…

Пум-Вамин смотрел с экрана, и глаза его смеялись: свою обязанность он выполнил — дал совет. При этом он не сомневался, что Куратор ему не последует — по крайней мере, сейчас. И вовсе не из-за гуманизма — что такое один полоумный туземец?! Просто это будет признанием собственной некомпетентности, недостаточной квалификации. А еще советник знал, что люди его родного человечества, его сверхцивилизации, делятся на три неравные части: тех, кто выполняет чужие решения, тех, кто решения принимает, и — меньшинство — тех, кто добывает знания, на основе которых только и возможно принятие правильных решений. Себя Пум-Вамин относил к последним.

Глава 1. Начало

Воплощение в жизнь благой идеи началось, конечно же, со злодейства — дальнейшего уничтожения окрестной природы. Остатки строевого леса на ближайшей террасе подверглись безжалостной вырубке. В результате совместных усилий неандертальцев, нескольких лоуринов и мамонтихи Вари (она помогала таскать бревна) рядом с избой возникло еще одно строение — просторный низкий барак с очагом у входа и несколькими окнами, затянутыми полупрозрачной дрянью, полученной из кишок бизонов. Сам же Семен бревна не таскал и не тесал, а усиленно занимался поисками и экспериментами — нужно было обзавестись «письменными принадлежностями». В итоге он получил некое подобие чернил, которыми можно было пользоваться при помощи кисточки или заточенного птичьего пера. Нашел он и пласт мягкого мергеля, который вполне можно было использовать как писчий мел. Вместо бумаги ничего лучше бересты Семен придумать не смог — не на глиняных же табличках писать! Пришлось ее запасать, резать на пластины и пытаться выпрямить. А еще был нужен запас дров и продовольствия…

Со всем этим Семен справился — набив, конечно, не одну шишку себе и другим. Настал день, когда он запряг Варю в пустую волокушу, влез к ней на холку и отправился собирать учеников. Для обретения опыта начать он решил с родного племени — лоуринов.

Сначала все его радовало, а потом, конечно же, начались проблемы. Сородичи активно запасали продукты на зиму, а недалеко от поселка в степи формировалось несколько стогов из мелких веток и кое-как подсушенной травы. Это, разумеется, не имело прямого отношения к физическому выживанию людей, зато несло глубокую идеологическую нагрузку. Когда-то Семен пересказал соплеменникам свой последний «разговор» с вожаком стада мамонтов. Обещание подкормить молодняк в случае зимнего голода было воспринято людьми как руководство к действию. От Семена потребовали объяснить, что такое «сено» и как его делать. Две громоздкие неуклюжие косы Головастик отковал из остатков металла собственноручно. «Ну, что ж, — думал Семен, — люди будущего будут молиться в храмах, а эти молятся в степи, орудуя косами и рогульками вместо вил и граблей — их боги живые, им нужны не жертвы, а еда. Впрочем, если мамонты не придут, можно только радоваться — значит, у них все в порядке».

Катастрофических голодовок для травоядных в ту зиму не было. Рыжий со «своими» так и не появился. Однако пришла небольшая семейная группа мамонтов и за несколько дней подъела сделанные людьми запасы. Похоже, животные не были местными и просто не знали еще мамонтовых «путей» в этом районе.

С набором детей все оказалось сложнее. Семен знал, что отношение к ним в племени… м-м-м… двойственное — с точки зрения цивилизованного человека, конечно. «С одной стороны, их любят и балуют, прекрасно понимая значение подрастающего поколения. С другой же стороны, до посвящения (получения Имени) мальчиков и до наступления половой зрелости у девочек они никто. Именно поэтому права, обязанности и запреты взрослых к ним отношения не имеют. Кроме того, в пределах тотемного рода конкретных родителей дети как бы не имеют, а являются общим достоянием. Некоторые женщины, правда, предпочитают кормить грудью именно своего ребенка, особенно пока он совсем маленький, но это не является всеобщим правилом».