Сергей Сафронов – «Сухой закон» в России в воспоминаниях современников. 1914-1918 гг. (страница 42)

Вместе с тем А.И. Шингарев считал, что «сухой закон» нанес российским финансам существенный урон. «Старая государственная власть, прежде всего, закрыла на время мобилизации винную монополию. Было ли это внушено свыше или боязнью волнений пьяных солдат, но мера эта была встречена громадным сочувствием всего населения. Все сочли ее великим благом для государства, и прекращение продажи водки осталось на все время. Благо народа явилось однако крупным ущербом для казны. Только за вторую половину 1914 г. недобор доходов, ожидавшихся от винной монополии, составил 432 млн руб… На 1915 г. ожидалось недобора доходов уже свыше 1 млрд руб. Крупный недобор доходов заставил министерство финансов увеличить налоги… В 1916 г. налоги по-прежнему повышались… Общий недостаток средств за время войны к 1 января 1917 г. выразился, таким образом в размере 26,7 млрд руб., а за 1917 г. грозил почти удвоиться… Уже с первого полугодия доходы уменьшились, их стало не хватать даже на расходы по бюджету мирного времени… Чем же государство покрывало эти чудовищные, эти невероятные расходы на войну? Откуда Россия взяла за три года 37,5 млрд руб. денег, когда до войны ее годовые доходы не превышали 3,5–4 млрд руб.?…Все воющие государства прибегают для покрытия своих военных расходов к… трем источникам: они увеличивают налоги, они заключают займы и они выпускают бумажные деньги… К началу современной войны весь государственный долг России… равнялся 8,1 млрд руб. К 1 июля он уже превысил 43,9 млрд руб. и грозил вырасти к концу года до 60 млрд руб.»[185].

С началом Февральской революции финансовое положение России еще больше осложнилось. «Притязания к казне быстро росли. Уже в марте новые требования стали принимать массовый характер, в апреле и мае они сделались постоянным и все более и более грозным явлением, достигая иногда крайних степеней преувеличения. На фабриках и заводах рост заработной платы, под давлением революционных рабочих масс, достиг невиданной высоты и поставил многие предприятия в очень затруднительное положения. Нуждаясь в деньгах, они стали предъявлять усиленные требования на кредит со стороны частных и государственных банков; органы самоуправления, земства и города вследствие плохого поступления платежей их сборов и страшного роста расходов на оплату труда служащих оказались почти без средств и также стали обращаться за помощью к Государственному казначейству. Государственные расходы по обыкновенному бюджету с марта стали быстро увеличиваться на устроение нового порядка на местах, расходы на новую милицию, на содержание местного суда, на добавки к пенсиям, на покрытие расходов по смете почты, телеграфов, на увеличение издержек по эксплуатации железных дорог и проч, потребовались десятки миллионов рублей. Повышение оплаты труда народных учителей и прибавило свыше 40 млн руб. расходов, дважды увеличение содержания почтово-телеграфным служащим и единовременная выдача им пособий обойдется в 150 млн руб., повышение платы служащим, мастеровым и рабочим железных дорог потребует в год не менее 540 млн руб. добавочных расходов, установление нового жалованья солдатам (5 руб. в месяц в тылу и 7 руб. 50 коп. на фронте) обойдется не менее 500 млн руб. в год, повышение содержания чиновникам и единовременное пособие им будет стоить несколько десятков миллионов и т. д. В результате предположенный на 1917 г. бюджет обыкновенных государственных расходов будет не 4 077,8 млн руб., а не менее 5 400 млн руб., если еще не больше»[186].

Положение усложнялось тем, что «старые учреждения, собиравшие налоги, были уничтожены; само население просто не желало платить и поступление доходов за первые 3–4 месяца было слабое… Прежде доходные предприятия казны, почта, телеграф и железные дороги стали резко убыточными. Предложения же о бюджете на будущий 1918 г. дают при подсчете громадную сумму не менее 7,8 млрд руб… Революционному правительству пришлось прибегнуть прежде всего к выпуску бумажных денег в очень усиленной степени… с 1 марта по 1 июля 1917 г. – 788 млн руб… Революция увеличила больше чем в два с половиною раза месячный выпуск бумажных денег… до революции право Государственного банка на выпуск кредитных билетов было увеличено на 8 млрд руб. Только за первые 5 месяцев революции это право вновь было расширено на 6 млрд руб… Работа экспедиции заготовления государственных бумаг, этой фабрики бумажных денег, дошла до крайней степени напряжения. В начале войны в ней имелось 700 человек рабочих, теперь же работает здесь свыше 8 000 человек. До войны каждый день печаталось 200–300 тыс. руб. бумажных денег, к началу революции ежедневный выпуск их достиг 18 млн руб., к маю месяцу 1917 г. экспедиция выпускала уже 30 млн руб. в день, а к июлю свыше 50 млн. Почти 200 пудов бумаги идет каждый день на печатание этих кредитных билетов, все машины, все рабочие руки без отдыха заняты ими и все же денег едва хватает. Государственный банк не успевает удовлетворять требований, во многих его отделениях, в провинции уже начинают чувствоваться затруднения вследствие недостатка бумажных денег. Куда же идти дальше?»[187].

А.И. Шингарев обратился к бывшему царскому министру финансов П.Л. Барку с вопросом: «Что делать?». Тот ответил, что «пока будут заниматься спасением революции вместо того, чтобы спасать Россию, никакие меры не приведут к ограждению нашего рубля от падения»[188]. Впрочем, Временное правительство не слишком ценило П.Л. Барка, который, как и другие назначенные члены Государственного совета, 5 мая 1917 г. был оставлен за штатом. Летом 1917 г. П.Л. Барк выехал с семьей в Крым, в Керчь, где его застала Октябрьская революция, окончательно поставившая крест на бюрократической карьере экс-министра – 14 декабря 1917 г. он был уволен со службы вместе с остальными назначенными членами Государственного совета. А.Н. Наумов, общавшийся с П.Л. Барком во второй половине 1918 г. в Ялте, вспоминал: «Несмотря на все ужасы пережитого, Петр Львович казался по-прежнему ровно-спокойным человеком, не терявшим, видимо, надежды на лучшее будущее и на собственные свои силы. Меж тем положение его было тогда не из легких – Барк лишился всего и сильно бедствовал»[189].

Очевидно, не от хорошей жизни с ноября 1918 по апрель 1919 г. он являлся финансовым консультантом Крымского краевого правительства, возглавлявшегося С.С. Крымом (Соломон Самойлович Крым – премьер-министр Крымского краевого правительства в 1919 г.). Летом 1919 г. П.Л. Барк выезжал в Париж, где просил французское правительство оказать моральную и финансовую поддержку «белым» правительствам России. В апреле 1920 г. главой Правительства Юга России при генерале бароне П.Н. Врангеле стал А.В. Кривошеин, который пригласил П.Л. Барка в Финансово-экономическое совещание при генерале и намеревался провести давнего соратника в министры финансов. Пока же, в октябре 1920 г., П.Н. Врангель командировал П.Л. Барка в Париж и Лондон для ведения переговоров о финансовой помощи, но в ноябре в связи с приближением «красных» его семья приехала к нему в Париж, откуда Барки перебрались в Лондон.

В Англии П.Л. Барк сделал карьеру не хуже, чем в России, благодаря начавшейся еще во время его поездок за границу в 1915–1916 гг. дружбе с Монтегю Норманом (1871–1950), который как раз в 1920 г. стал управлять Английским банком. М. Норман назначил П.Л. Барка своим советником по восточно-европейским делам и в административные советы зависимых от него банков – Англо-Австрийского, Англо-Чехословацкого, Хорватского, Британского и Венгерского банков и Банка стран Центральной Европы. П.Л. Барк являлся директором-распорядителем Английского международного банка, располагавшегося на фешенебельной Ломбард-стрит. П.Л. Барк характеризовался А.Н. Наумовым, относившим его и категории «счастливых беженцев», как «человек, сумевший восстановить почти полностью условия своей былой профессиональной деятельности, материальную обеспеченность и видное положение в обществе».

В мае 1921 г. П.Л. Барк выступил на Общем съезде представителей русской промышленности и торговли в Париже с докладом «Привлечение иностранного капитала для хозяйственного восстановления России». В июне 1921 г. на Рейхенгальском монархическом съезде его избрали в состав Центрального комитета Комиссии промышленного восстановления России. В январе 1922 г. П.Л. Барк вошел в Совет созданного в Париже по инициативе В.Н. Коковцова Объединения деятелей русского финансового ведомства и позднее руководил Лондонским отделением этой организации. В 1920-е гг. П.Л. Барк был близок к политическому окружению «национального вождя» эмиграции – великого князя Николая Николаевича и 2 июня 1927 г. в Шуаньи участвовал в совещании под его председательством. В первой половине 1930-х гг. П.Л. Барк носил звание члена Государева совещания при императоре в изгнании Кирилле Владимировиче, хотя это звание имело только почетный характер.

В самой Англии П.Л. Барк был поверенным короля Георга V по части ведения финансовых и имущественных дел вдовствующей императрицы Марии Федоровны, являвшейся родной тетей короля, и ее дочерей – великих княгинь Ксении Александровны и Ольги Александровны. В 1929 г. за заслуги перед его родственниками, а значит – и перед ним, Георг V наградил П.Л. Барка Большим крестом ордена Виктории и хотел дать ему титул баронета, однако для этого требовалось принять английское подданство, чего П.Л. Барк избегал до марта 1935 г., когда король и возвел его в баронеты, причем новоявленный рыцарь сохранил православную веру. Именно в середине 1930-х гг. П.Л. Барк надиктовывал по-английски свои воспоминания, хотя первый подступ к ним он сделал еще в 1922 г., после прочтения тогда еще не опубликованных «Тяжелых дней» А.Н. Яхонтова.