Сергей Сафронов – «Сухой закон» в России в воспоминаниях современников. 1914-1918 гг. (страница 120)

Сам В.Ф. Джунковский вспоминал о своем приезде в Москву в разгар немецких погромов в довольно мрачных тонах: «Я выехал в Москву. На вокзале в Москве меня встретил исправляющий должность помощника градоначальника полицеймейстер генерал-майор Золотарев – благороднейший и честнейший человек. От него я узнал все подробности. Он был крайне сконфужен за полицию, говоря, что она покрыла себя позором, не предупредив беспорядков и не принимая никаких мер к их пресечению не только в самом начале, но и тогда, когда погром охватил весь центр города. Из его слов мне стало ясно, что это было намеренное попустительство. В ту минуту, когда я приехал в Москву, погромы еще продолжались, но уже не с такой ожесточенностью… По приезде в Москву я заехал в генерал-губернаторский дом, где всегда останавливался, принял градоначальника, и, выслушав все его объяснения, сводившиеся к одному, что он ничего сделать не мог, так как его действия будто бы парализовались распоряжениями свыше, я поехал к Юсупову. Меня встретила чрезвычайно расстроенная княгиня Юсупова, она отлично сознавала, что все сделанное ее мужем было не так, и мне от души было жаль ее, я чувствовал все, что она должна была переживать. Сам Юсупов не отдавал себе ясного отчета в том, что произошло, он считал, что это должно было случиться, что иначе быть не могло, что открылся клапан и вырвался народный гнев, что виной этому исключительно высшее правительство… он даже умилялся некоторыми сценами, коих он был свидетелем накануне, когда он где-то наблюдал грабеж и погромы»[565].

Ф.Ф. Юсупов предложил В.Ф. Джунковскому проехать по городу. «Он предложил мне объехать с ним пострадавшие от погрома места. Картина разрушения была ужасающая, мы объехали только центральную часть города. На Мясницкой, у Роберта Кенца, грабеж еще продолжался, на развалинах хозяйничали какие-то подростки и наполняли мешки разным добром, полиции не было. Я показал Юсупову, он велел остановить автомобиль и, встав во весь рост, начал кричать и выгонять из разрушенного помещения этих хулиганов, которые немедленно разбежались. И магазин-то этот принадлежал не иностранцу, а русскому, владельцем его был некто Федоров, и только фирма была прежняя. На Кузнецком Мосту ужасное впечатление производил разгром магазина и склада роялей и других музыкальных инструментов Циммермана. Половина улицы была загромождена изломанными роялями, пианино, которые сбрасывались из окон верхнего этажа на мостовую. После объезда города я вернулся к себе и принимал представителей города, Биржевого общества и разных организаций. Все они были встревожены, я старался успокоить их и заявил им, что будет произведено самое тщательное расследование причин погрома, виновные понесут должное наказание и впредь никакие беспорядки допущены не будут ни в коем случае. Затем у меня были градоначальник, губернатор, начальник жандармского управления и другие лица»[566].

По свидетельству Л.А. Тихомирова, поведение полиции постепенно начало меняться в сторону оказания противодействия погромщикам. «Поведение полиции 28 мая вполне пассивное. Малочисленные городовые только смотрели и посмеивались. Мне говорили об одном городовом, который крикнул громившему, безуспешно трудившемуся под окном: „Да ты бей сверху“. Я спрашивал, однако, извозчика хорошо видевшего погромы, неужели полиция не мешала громить? „Какое – мешала! – ответил он, смеясь. – Помогала“. Даже 29 мая, по рассказу очевидца, Никольская, Ильинка, Лубянская площадь и т. д. представляли непостижимое зрелище. Все покрыто сплошной толпой, пронизанной цепями городовых и солдат с примкнутыми штыками. В такой обстановке идет погром! Чистая публика стоит и смотрит, а оборванцы громят. Пылают два дома. Пожарные их тушат, а громилы им мешают. Нечто непостижимое! Лишь к концу дня, говорят, солдаты стали стрелять, причем был дан приказ: не делать промахов, но целить в ноги. К ночи 29 мая в центре города громилы были разогнаны, но по предместьям шла работа – в Сокольниках, в Петровском-Разумовском, за Дорогомиловкой и т. д. Громили и квартиры немцев. В Петровском-Разумовском разгромлена фабрика Закича. Толпа начала громить квартиры некоторых профессоров. Одного, Михельсона (который не немец, а еврей), отстояли студенты, заявив толпе, что он не немец и что они будут за него драться. Вообще говоря, ни одного еврея не трогали[567]».

На следующий день ситация начала нормализовываться. «30 мая Москва успокоилась уже, и полиция с городским управлением были заняты лишь очищением улиц. Это очищение шло и раньше при деятельном участии населения, растаскивавшего вещи по домам. „Регулярные“ отряды ничего не брали и не позволяли брать. Рассказывали об одном случае, когда рабочие, разбивши кассу предприятия, были потрясены ручьем золотых денег, полившимся из кассы: „Ну, уж тут брали, заметил рассказчик, насыпали карманы золотом“. Но толпа больше или менее „безыдейная“ тащила ночью все. Говорят, все дворы кругом были набиты разным скарбом. Рассказывали мне об одной бабе, которая с восторгом говорила, что сошьет себе теперь бархатное платье… Производились ли при усмирении аресты? Меня уверяли, будто полиция никого не забирала, а только разгоняла. Хотя я видел раз арестантскую карету под конвоем городовых, но в народе говорили, что это „везут немцев, которые стреляли в народ“. Вообще в народе распространено убеждение, будто погром сделан по приказанию начальства. „Это князь Юсупов нехорошо поступил, говорили женщины, пострадавшие от пожара, он должен был позакрывать (?) магазины, а немцев выслать. Может тогда бы и товар не пропал, и никто и не пострадал, а он вместо этого приказал сделать погром“. Совершенно то же выражал извозчик: „Если бы у нас были русские правители, то немцев бы выслали, а товар арестовали, а вместо этого – начальство сделало погром“»[568].

После краткого осмотра мест погромов к концу дня 29 мая 1915 г. В.Ф. Джунковский начал готовиться к отъезду из Москвы в Петроград. «Вечером я обедал у Юсупова и перед отъездом сообщил ему впечатление, произведенное на меня картиной погрома, и мое мнение о причинах его, причем предупредил его, что считая полицию виновной в том, что беспорядки не были пресечены в самом начале и им дали разрастись до невиданных размеров, я при докладе министру выскажу мнение о необходимости замены градоначальника Адрианова другим лицом и попрошу командировать одного из членов совета министра с целью подробно расследовать причину погрома и действия чинов полиции для привлечения виновных к ответственности. Юсупову это, по-видимому, не понравилось, но я сказал, что иначе я поступить не могу. Княгиня же, как мне показалось, ничего не имела против высказанного мною решения, находя Адрианова виновным в попустительстве и малодушии. 30-го я был в Петрограде и доложил все подробно министру, который вполне согласился с моим заключением. Члену совета министра действительному статскому советнику Харламову было предложено отправиться в Москву для всестороннего обследования происшедших там беспорядков, сопровождавшихся разгромом магазинов и частных квартир, выяснения причин их возникновения и всего хода прискорбных событий, а равно пострадавших фирм и частных лиц. Мною при этом посланы были депеши городскому голове, председателю Биржевого комитета, старшине купеческого сословия, председателю губернской земской управы, губернатору и прокурору судебной палаты об оказании Харламову любезного содействия и помощи при выполнении им возложенной на него задачи»[569].

Дело было за малым – разыскать «козла отпущения». «Оставалось найти виновных; стали искать „стрелочника“. Генерал Адрианов пытался оправдаться тем, что я не докладывал ему вовремя об антинемецких настроениях. Я доказал обратное – теми самыми рапортами, которые, на свою же голову, ввел генерал Адрианов для моего отделения. Не думаю, чтобы князь Юсупов пытался оправдываться. Человек был не деловой, конечно, но отменно благородный. Обоих „ушли“. „Стрелочники“ на этот раз не пострадали. В результате антинемецкого погрома в Москве был смещен московский градоначальник генерал-майор Адрианов, и на эту должность назначен ростовский (на Дону) градоначальник, генерал-майор Евгений Константинович Климович»[570].

А.И. Спиридович утверждал, что Николай II был в курсе всех событий: «Государь был осведомлен обо всем в полной мере, а 30-го числа председатель Государственной думы Родзянко счел нужным доложить о происшедшем его величеству, хотя это вообще не входило в круг его обязанностей, а вне времени сессии – и тем более. Но Родзянко в то время как бы считал себя каким-то сверхинспектором всего происходящего в России по всем частям и, разъезжая по России, бранил все и вся, кричал на всех и вся, обвиняя и все и вся, всем докладывал. Эта его болтовня привела к тому, что на него перестали смотреть серьезно и, когда позже он действительно говорил дельные вещи (при начале революции), ему вообще уже не верили как болтуну»[571].

Позже, 31 мая, министр внутренних дел Н.А. Маклаков разослал губернаторам и градоначальникам циркулярное письмо, где указывал на необходимость в дальнейшем пресекать подобного рода беспорядки в самом начале и в случаях малейшего сопротивления толпы применять решительные меры, вплоть до употребления оружия. Он подчеркнул, что для поддержания необходимого во время войны порядка какие-либо манифестации, даже патриотического характера, недопустимы, если они не вызваны «совершенно исключительными причинами». Среди мер, принятых в связи с московскими погромами, было также запрещение продажи спиртных напитков. Этот вопрос обсуждался уже давно; движение за трезвость, особенно в годы войны, охватило довольно широкие слои населения. Однако к принятию решительных мер правительство, видимо, подтолкнули именно московские события, достигшие своего апогея, когда были разгромлены (а точнее разграблены) винные склады.