Сергей Сафронов – П.А. Столыпин: реформатор на фоне аграрной реформы. Том 1. Путь к политическому олимпу (страница 76)

С П.Н. Дурново П.А. Столыпин были первоначально союзниками, но постепенно они разошлись. После ссылки в принудительный отпуск в марте 1911 г. П.Н. Дурново характеризовался современниками как «непримиримый враг» П.А. Столыпина, готовый на организацию убийства последнего[513]. «Столыпин страшнее революционеров, – говорил П.Н. Дурново. – Он разрушает государственность России. Мне легче видеть Министром внутренних дел любого социал-демократа, чем Столыпина. Он вносит туман и смуту. Он подрывает самые корни российского строя»[514]. В беседе с другом юности бароном Ф.Ф. Врангелем летом 1907 г. П.Н. Дурново так отозвался о П.А. Столыпине и его политике: «По моему мнению, П.А. Столыпин, человек безусловно достойный и мужественный, грешит тем, что слишком много придает весу общественному мнению». Роспуск II Думы и изменение избирательного закона П.Н. Дурново одобрял, однако с оговорками. Он находил этот шаг правительства «слабым, а потому не соответствующим» своим взглядам: «Поводов было достаточно распустить их, а теперь сделали это с обходцем: не назначили прямо крайнего срока ответа на требование министерства, вдруг как бы испугались возможности благоразумного решения Думы, скоропалительно закрыли пресловутый парламент, с которым нянчились, как с серьезным законодательным собранием, тогда как его несостоятельность, вернее сказать – непристойность, была давно очевидна… Власть, себя уважающая и желающая, чтобы ее уважали, должна во всем и всегда действовать прямо, открыто, твердо и честно. Все эти оглядыванья направо и налево, выплясывание то на одной, то на другой ноге, суть признаки слабости и потому вредны». Избирательный закон, продолжал он, «надо было изменить, в этом, конечно, ни один здравомыслящий человек не сомневается, но я и здесь не вижу каких-либо определенных, для всех понятных, руководящих начал. Так себе, взяли да на глаз прикинули: прибавим-ка тут столько-то голосов, там скинем столько-то, авось ладно выйдет! Да и срок новых выборов слишком близок». П.Н. Дурново был не против временных положений и полевых судов: «Время несомненно ненормальное, и потому для защиты мирных граждан требуются и особые меры, как это было и бывает и в самых правомерных государствах. Но военные суды – это не произвол. Они в областях, охваченных смутою, ведают совершенно определенного рода преступлениями и к этим исключительным правонарушениям применяют сокращенные формы правосудия и более строгие меры наказания, чем суды обыкновенные. Но нельзя применять эти определенные формы произвольно, в одной губернии так, в смежной иначе, смотря по личным взглядам местного сатрапа. Это не сила власти, а дикий произвол». П.Н. Дурново не разделял надежд на правительство П.А. Столыпина: «Я думаю, что нам еще предстоят большие испытания и что, может быть, тогда потребность в мощной руке и выведет сильного человека из мрака неизвестности. Но это так только, мечты для собственного утешения, не основанные на фактах, а только на личном желании»[515].

Выступая 19 мая 1914 г. в Государственном совете против волостного земства, П.Н. Дурново говорил: «Новый закон передает все дело местного управления и хозяйства в руки крестьян, – тех самых крестьян, которые только 8 лет тому назад грабили и жгли землевладельцев и которые до настоящего времени хранят в себе земельные вожделения за счет помещиков. Подавляющее большинство неразвитых и несостоятельных людей в новых волостных учреждениях будет стремиться перенести бремя расходов на более состоятельное меньшинство. Отсюда прежде всего последует потрясение едва-едва приходящих в порядок расшатанных грабежами и поджогами 1905–1906 гг. экономических отношений. Поэтому я нахожу, что рискованно создавать самоуправляющиеся единицы, смешивая в них большое число людей неимущих с весьма малым числом имущих, совершенно различных по воспитанию, образу жизни и обычаям, и, наконец, самое главное, когда все помыслы неимущих направлены к отобранию земли у имущих. Вообще, образование местных самоуправляющихся организаций может обещать успех только при условии существования на местах имущественно-обеспеченного большинства… Новые формы землевладения, следует надеяться, помогут образованию класса мелких, но состоятельных собственников, которые и будут служить фундаментом, на котором наши потомки построят всесословную волость… Дело это затеяно несвоевременно. Я отнюдь не закрываю глаз на несовершенства и неурядицу существующего положения, но, к сожалению, далеко запоздавшие условия и отношения нашей жизни не дозволяют резко их изменять и необходимая в таких вопросах политическая осторожность требует от нас жертвы, для одних большей, для других меньшей. Жертва эта есть отклонение перехода к постатейному рассмотрению»[516].

При этом может показаться, что П.Н. Дурново разделял надежды П.А. Столыпина на крестьян-собственников. Думается, не все так однозначно. Конечно, разложение крестьянства и формирование класса крестьян-собственников было для П.Н. Дурново очевидным и объективным фактом. Он и допускал (видимо, в неблизком будущем) возможность введения всесословной волости, когда этот класс состоятельных крестьян образуется. Однако от взгляда П.Н. Дурново (и многих других близко стоящих к крестьянству) не укрылось активное участие в аграрных волнениях как раз состоятельных крестьян – факт настораживающий! Поэтому, по мнению П.Н. Дурново и его единомышленников, «быстрый и малообоснованный переход земельной собственности из рук среднего и крупного землевладения в руки крестьян нежелателен». С государственной точки зрения, полагали они, важно, «чтобы, по возможности, средние и крупные землевладения оставались непоколебимо в руках тех лиц, которые теперь ими обладают»: «В самых помещичьих губерниях земские начальники – присланные из Петербурга, молодые чиновники, которые никаким имущественным цензом не обладают. Во многих уездах России нельзя найти выборного уездного предводителя». Отсюда следовала негативная оценка деятельности Крестьянского банка по покупке и продаже земли за свой счет. Чтобы владельцы меньше продавали, банк следовало, настаивал П.Н. Дурново, лишить права самостоятельной покупки, ибо она создавала «соблазн для слабых землевладельцев»[517].

Не очень хорошо о П.А. Столыпине отзывался А.Ф. Редитер: «Столыпин тогда, на первых порах, производил на меня самое лучшее впечатление: молодой, энергичный, с верой в будущность России, он решительно взялся за реформы. До созыва II Думы Совет министров, действуя по ст. 87 Основных законов, получал обширнейшую законодательную власть, которой Столыпин пользовался широко для проведения новых законов, подчас весьма крупных. Эта полнота власти, к сожалению, оказала дурное влияние на Совет и в особенности – на Столыпина, так как породила у них преувеличенное представление о их значении и положила начало той мании величия, которая, в конце концов, овладела Столыпиным. Занятая мною позиция министра, редко бывающего в Совете и вовсе не желающего давать кому-либо вторгаться в дела армии, невольно привела, в конце концов, к тому, что я фактически стал вне Совета министров, а со Столыпиным, уже с осени этого года, начались столкновения из-за его желания самовластно распоряжаться и в армии»[518].

По мнению И.И. Колышко, «эпоха Столыпина в царствование Николая II была не менее выпуклой, чем эпоха Витте и Плеве. Со Столыпиным у Николая II был роман, близко схожий, хотя и не столь длительный и глубокий, как с князем Мещерским. Но роман со Столыпиным был лишен главной своей прелести – таинственности. Столыпин правил Россией открыто, почти вульгарно, на манер Витте и Плеве. Вежливо, но твердо он отстранил от этого дела царя. Будучи иного калибра и нравственных качеств, чем его предшественник, обаятельный, талантливый и волевой, юный диктатор совершил, однако ж, ту же ошибку, что и его предшественники. Своей волей и своей личностью он заслонил от России волю и личность царя. Этого царь не прощал никому, – не простил даже беззаветно преданному ему Трепову… В медовые месяцы нового романа, как и во все медовые месяцы, объект царской влюбленности, Столыпин, мог обернуть царя вокруг пальца, – судьбы России зависели тогда исключительно от него. И в эти месяцы Николай II, не сторонник политической полигамии, забыл о князе Мещерском. Но этот последний не забыл о царе. Как только стало ясно, что Столыпин не отменит самодержавия, старый шептун вновь обвил царя искушением веры в себя… И царь под аккомпанемент "волевых импульсов" Столыпина, обретя то, что было потеряно при Витте, решил управлять Россией, повинуясь "вере в себя". Убийство Столыпина было в этом смысле для него провиденциальным. И потому, когда госпожа Столыпина при посещении царем умиравшего мужа произнесла: – Мой муж, как Сусанин, умирает за ваше величество, – царь только пожал плечами. Заместителем волевого диктатора стал В.Н. Коковцов»[519].

Таким образом, П.А. Столыпин оставил у современников и своего окружения довольно противоречивые впечатления. Вполне возможно, что это свойство каждого крупного политического деятеля. К тому же П.А. Столыпин проиграл, так как не смог довести до конца свои реформы, а значит, многие старались переложить вину на него, что, впрочем, отчасти справедливо, ведь именно он возглавлял правительство, проводившее преобразования. Часть его критиков считала, что его реформы вообще были не нужны и даже опасны при сложившейся на тот момент в России революционной ситуации, которую они еще больше усугубили. Значительная часть воспоминаний о деятельности П.А. Столыпина была написана уже в эмиграции, куда соратники реформатора бежали после 1917 г. Революция для них была катастрофой, в результате которой они потеряли все. Новый мир, который они строили, оказался настолько ужасным, что они первыми покинули его.