Сергей Сафронов – П.А. Столыпин: реформатор на фоне аграрной реформы. Том 1. Путь к политическому олимпу (страница 74)

После этого П.Х. Шванебах язвительно добавлял: «Что Столыпин не разбирается в "русской революции", было очевидно с момента роспуска I Думы и призыва его на пост премьера. На всякие заявления о неразрывной связи кадетов с террористами и предательстве кадетской тактики он всегда отвечал, что это обстоятельство он учитывает, что II Дума будет хуже I, что ее придется распустить и т. д. Но при всем этом в Столыпине явственно было желание, если не искать прямого сближения с кадетством, то, по крайней мере, по возможности подлаживаться под его требования. Он верил… в возможность упрочения в России демократического конституционного строя… Эта тенденция сказалась еще в июле 1906 г., когда Столыпин готов уже был принять в министерство "общественных деятелей", которые, под личиной октябризма или мирнообновленства, превратили бы его министерство в кадетское. Что из такого министерства он был бы сам выперт через 6 недель, это я ему говорил в тот день, когда он отправлялся к государю доложить о министерской комбинации. Разрешившийся ночью кронштадтский бунт заставил бросить эту мысль. Но Столыпин не унялся в своих стремлениях задобрить кадетов… Под непосредственным давлением государя, который потребовал организации военно-полевых судов и быстрой репрессии террористических злодеяний, Столыпин подобрал вожжи и на время, по крайней мере, предстал пред лицом России в облике сильного и последовательного борца за порядок. К нему стали сыпаться телеграммы и приветствия. Но характерны были его ответы: всегда в смысле обещания реформ и неукоснительного хранения либерального курса»[498].

По воспоминаниям же В.Н. Коковцова наоборот: «Личное поведение Столыпина… и то удивительное самообладание… имело бесспорно большое влияние на резкую перемену в отношении к нему не только двора, широких кругов петербургского общества, но и всего состава Совета министров и, в особенности, его ближайшего окружения по Министерству внутренних дел… отношение к новому председателю… изменилось; он… приобрел большой моральный авторитет и для всех стало ясно», что «в его груди бьется неоспоримо благородное сердце, готовность, если нужно, жертвовать собою для общего блага и большая воля в достижении того, что он считал нужным и полезным для государства. Столыпин… стал всеми признанным хозяином положения, который не постесняется сказать свое слово перед кем угодно и возьмет на себя за него полную ответственность»[499].

По мнению С.Е. Крыжановского, главное отличие П.А. Столыпина от предшественников состояло в его нетрадиционности. Это не был, как его предшественники, обычный министр-бюрократ. Он предстал перед обществом как «новый героический образ вождя». И эти черты, подчеркивал он, «действительно были ему присущи», чему способствовали «высокий рост, несомненное и всем очевидное мужество, умение держаться на людях, красно говорить, пустить крылатое слово, все это в связи с ореолом победителя революции довершало впечатление и влекло к нему сердца». Но это отнюдь не означало, что он на самом деле был выдающимся человеком. Например, его противник «Дурново… был выше Столыпина по уму, и по заслугам перед Россией, которую он спас в 1905 г. от участи, постигшей ее в 1917-м». На самом деле П.А. Столыпин был не вождем, а человеком, изображавшим из себя вождя. «Драматический темперамент Петра Аркадьевича, – отмечал С.Е. Крыжановский, – захватывал восторженные души, чем, быть может, и объясняется обилие женских поклонниц его ораторских талантов. Слушать его ходили в Думу, как в театр, а актер он был превосходный». Он «был баловень судьбы… все это досталось ему само собою и притом во время и в условиях, наиболее для него благоприятных». Достиг он «власти без труда и борьбы, силою одной лишь удачи и родственных связей». Даже его физические недостатки шли ему на пользу. В результате когда-то перенесенного воспаления легких у него было короткое дыхание, приводившее к вынужденным остановкам во время выступления. И этот «спазм, прерывавший речь, производил впечатление бурного прилива чувств и сдерживаемой силы»[500].

В свою очередь, искривленная во время операции рука «рождала слухи о романической дуэли». А взрыв дачи на Аптекарском острове привлек к нему самые широкие симпатии. Если же отвлечься от всего этого, писал С.Е. Крыжановский, следует признать, что подлинная суть дела состояла в том, что «к власти Столыпин пришел в то самое время, когда революция, охватившая окраины, а отчасти и центр России, была уже подавлена энергией П.Н. Дурново». Под конец своей деятельности П.А. Столыпин в «физическом отношении был уже почти развалиной» и «сам не сомневался в близости конца». «И в политике своей, – констатировал С.Е. Крыжановский, – Столыпин во многом зашел в тупик и последнее время стал явно выдыхаться», так как, прежде всего, эта политика «не была так определенна и цельна, как принято думать, а тем более говорить. Она проходила много колебаний и принципиальных и практических и, в конце концов, разменялась на компромиссах… В Петербург Столыпин приехал без всякой программы, в настроении, приближавшемся к октябризму». Но главное все же заключалось в другом: «В области идей Столыпин не был творцом, да не имел надобности им быть. Вся первоначальная законодательная программа была получена им в готовом виде в наследство от прошлого. Не приди он к власти, то же самое сделал бы П.Н. Дурново или иной, кто стал бы во главе. Совокупность устроительных мер, которые Столыпин провел осенью 1906 г., в порядке 87 ст. Основных государственных законов, представляла собою не что иное, как политическую программу князя П.Д. Святополк-Мирского, изложенную во всеподданнейшем докладе от 24 ноября 1904 г., которую у него вырвал из рук граф С.Ю. Витте». Знаменитый «закон Столыпина (Указ 9 ноября 1906 г.) был получен им в готовом виде из рук В.И. Гурки». «Многое другое» – законопроекты о старообрядческих общинах, обществах и союзах – он «нашел на своем письменном столе в день вступления в управление Министерством внутренних дел»[501].

С.Е. Крыжановский ставил в вину П.А. Столыпину то, что он поддавался влияниям и делал в связи с этим ложные шаги. В частности, продуктом такого влияния были законы о Финляндии и Холмщине – «первый по существу, второй – по форме и способам проведения были не только излишними, но и прямо вредными мерами. Впрочем, и тут был не самостоятелен, а действовал под давлением обстоятельств». В первом случае на него надавила «группа влиятельных финноведов», а западное земство было проведено по настоянию националистов. Конечная итоговая оценка П.А. Столыпина была дана С.Е. Крыжановским в следующих словах: «Он первый внес молодость в верхи управления, которые до тех пор были, казалось, уделом отживших свой век стариков. И в этом была его большая и бесспорная государственная заслуга… Он показал воочию, что "самодержавная конституционность" вполне совместима с экономической и идейной эволюцией и что нет надобности разрушать старое, чтобы творить новое… В лице его сошел в могилу последний крупный борец за русское великодержавие. Со смертью его сила государственной власти России пошла на убыль, а с нею покатилась под гору и сама Россия»[502].

Нелицеприятную критику П.А. Столыпина высказал в разговоре с юристом-международником бароном М.А. Таубе отставной руководитель заграничной агентурой Департамента полиции П.И. Рачковский. Произошла эта беседа приблизительно за год с небольшим до убийства премьера, летом 1910 г. Речь в нем шла о встрече П.И. Рачковского со П.А. Столыпиным. «Я, – говорил П.И. Рачковский, – должен был категорически заявить главе нашего правительства, что работа крайних революционных кругов за границей внушает мне самые серьезные опасения насчет дальнейшего развития противоправительственной агитации и преступлений в России. Конкретные наши указания из Парижа о лицах и путях террористической работы в империи как-то расплываются в Департаменте полиции в ряде неясных, не приводящих к цели репрессий и скорее только раздражают общественное мнение, чем пресекают зло, идущее из-за границы. И вот я сказал Петру Аркадьевичу, что, имея в настоящее время в руках все нити этой преступной деятельности, скрывающейся во Франции и Швейцарии, я чувствую себя в силах радикально пресечь все зло, ликвидировав так или иначе десятка два главарей этой крайней – "большевицкой" – террористической группы: без всякого шума, один за другим начнут они неожиданно умирать в результате какой-нибудь болезни, станут жертвой автомобильной катастрофы или ночного столкновения с каким-нибудь уличным гангстером. И если эти люди исчезнут, то я гарантирую нашему отечеству долгие годы спокойствия, относительного, конечно, и без ежедневных убийств сотен верных слуг государя и отечества. Итак, я прошу вас дать мне устное разрешение на ряд таких необходимых экзекуций; без него я не могу взять это на свою личную ответственность. И вы знаете, Михаил Александрович, что мне ответил наш благородный "конституционный" председатель Совета министров? – Он сказал мне (дословно): "Вы забываете, Петр Иванович, что мы не в Афганистане и не в Персии. Я не могу дать вам такого разрешения". Тогда, – возразил я, – мы не в силах будем остановить тот террористический поток, который прольется на Россию и в случае – не дай бог – какой-нибудь новой войны неизбежно приведет к общей революции и к концу императорской России»[503].