Сергей Сафронов – П.А. Столыпин: реформатор на фоне аграрной реформы. Том 1. Путь к политическому олимпу (страница 59)

Впрочем, выступление С.Д. Урусова сразу было объявлено в печати, не избалованной еще громкими политическими разоблачениями «бюрократического строя», «исторической речью». С.Д. Урусова признали «героем дня», «чистым, незапятнанным и выдающимся по своему уму и таланту государственным деятелем» – еще до его разоблачения «темных сил» и называли вероятным будущим «конституционным Министром внутренних дел»[409]. Урусову с безапелляционной уверенностью пророчили выдающуюся перспективу: «Ему, несомненно, предстоит еще сыграть крупную роль в политической жизни России»[410]. Вплоть до поста премьер-министра – главы парламентского «ответственного министерства».

В.И. Гурко дал весьма нелестную характеристику и П.А. Столыпину того периода: «Как это ни странно, но Столыпин, избранный из среды губернской администрации и имевший довольно продолжительный административный опыт, был гораздо ближе к политическому деятелю, нежели к администратору. У него, прежде всего, совершенно отсутствовало умение разбираться между людьми и, следовательно, подбора сотрудников. Сотрудники, выбранные им из среды саратовских сослуживцев, отличались и умственною ограниченностью (например, взятый им в товарищи, впоследствии заменивший его на посту Министра внутренних дел А.А. Макаров), и двуличным подхалимством (как назначенный им управляющим его канцелярией И.И. Кнолль), и просто бездарностью (как переведенный им из Саратова чиновник особых поручений Голованов и посаженный им в директора Департамента полиции Белецкий – Самарский вице-губернатор). Не более счастлив был он и в выборе лиц из среды петербургской бюрократии – как, например, А.И. Лыкошин – ничтожная козявка, лишенная самостоятельности мысли и воли, ровно как П.Г. Курлов – умный, ловкий, но совершенно беспринципный пройдоха, незаметно для самого Столыпина не только его обошедший, но сумевший его развенчать в представлении Николая II»[411].

По мнению И.Л. Горемыкина, в Российской империи Совет министров не мог играть роль парламентского кабинета. Он представлял собой не политическую власть, а только высшее государственное управление, «непосредственный орган действия верховной власти и исполнитель ее предначертаний». По этой причине правительство нельзя было рассматривать отдельно от царя. Борьбу, которую развернула Дума против кабинета, И.Л. Горемыкин объяснял тактикой депутатов, не решавшихся непосредственно критиковать Николая II.

Совету министров ничего не оставалось, как принять этот вызов, так как в его задачу входило представлять императора в Думе и Государственном совете. В связи с этим правительству не стоило озадачиваться программой будущей совместной деятельности с законодательными палатами: «Она (Дума) будет заниматься одной борьбой с правительством и захватом у нее власти, и все дело сведется только к тому, хватит ли у правительства достаточно силы и умения, чтобы отстоять власть в тех невероятных условиях, которые созданы этой невероятной чепухой, – управлять страной во время революционного угара какой-то пародией на западноевропейский парламентаризм»[412]. При этом, по мнению И.Л. Горемыкина, объединенное правительство было насущной необходимостью, по крайней мере, для решения двух задач: во-первых, Совет министров смог бы представлять императора в Думе только в том случае, если бы деятельность высшей бюрократии в России в полной мере координировалась кабинетом; во-вторых, консолидация усилий министерств и ведомств должна была способствовать минимизации «бюрократического хаоса» при принятии решений государственного значения. «В настоящем своем виде вся наша правительственная организация представляется сложным, пестрым и иногда неуклюжим наслоением учреждений и властей, наследием протекшего со времени реформ Александра I столетия, в течение которого эти учреждения создавались, переделывались и нагромождались одно на другое без достаточного согласования, под влиянием разнородных потребностей государственного управления. Пока не существовало созданных ныне представительных законодательных учреждений, правительство могло действовать с таким несовершенным аппаратом, но ныне он становится решительно непригодным». Для того чтобы государственная власть могла бы успешно бороться с революцией, она должна быть консолидирована, – подытоживал свою мысль И.Л. Горемыкин[413].

Записку с программой действий будущего кабинета он подал 19 апреля 1906 г., за несколько дней до своего назначения председателем Совета министров. В самом ее начале будущий глава правительства констатировал невозможность вернуться к дореформенным временам и неминуемость представительных органов власти. В силу этого правительству следовало считаться с Думой, при этом имея в виду, что процесс складывания новой политической системы обречен быть мучительным и долгим[414]. От депутатов Думы первого созыва И.Л. Горемыкин многого не ожидал, предсказывая, что народные избранники очень скоро обнаружат свою «деловую неспособность»: они будут «тонуть» в бесплодных прениях, порой позволяя себе дерзкие выходки против представителей власти или даже провоцируя беспорядки среди населения. Однако и в этом случае правительство должно было исключить для себя самое простое решение этого вопроса – роспуск Думы, чреватый серьезными потрясениями для государства. «К этой мере придется прибегнуть лишь в том случае, если Дума узурпирует не принадлежащую ей власть и обратится в Учредительное собрание. Таких действий, конечно, допускать нельзя ни под каким предлогом». Но едва ли подобная ситуация была бы возможна, – предсказывал премьер. От кадетов, занявших лидирующие позиции в Думе, он ожидал предельно осторожную тактику: не штурма государственной власти, а тайного «подкопа» под действовавшее правительство. «При таком обороте дела надо дать Думе самой похоронить свой престиж в народном сознании и обнаружить свое бессилие. Такое положение может представить известную опасность, но эта опасность будет меньше той, которую представило бы распущение Думы с ореолом жертвы политической реакции». В любом случае, по мнению И.Л. Горемыкина, первая сессия законодательного учреждения не могла быть слишком долгой. Он предлагал распустить Думу на каникулы после шести недель работы и созвать ее вновь лишь к моменту рассмотрения государственной росписи[415]. Иными словами, он предлагал будущему правительству тактику выжидания: либо Дума сама подорвет собственный престиж и ее роспуск не будет столь опасен для государства, либо она займет радикальную позицию и власти придется принимать решительные меры.

Как раз к решительным действиям и вынужден был прибегать премьер. К началу июля 1906 г. большинство членов правительства пришло к убеждению, что с роспуском Думы следовало поторопиться. Некоторые из них (А.А. Ширинский-Шихматов, П.X. Шванебах и товарищ министра В.И. Гурко) одним июльским утром отправились к И.Л. Горемыкину убедить его в необходимости давно назревшего решения. Доводы министров не достигали цели: И.Л. Горемыкин завтракал и со скучающим видом смотрел на незваных гостей. «Ничто не действовало, – вспоминал В.И. Гурко. – Горемыкин был невозмутим… Равнодушие и мертвенность Горемыкина меня бесили, и мне страстно захотелось его, так или иначе, растормошить». «"Иван Логгинович, – обратился я к Горемыкину, – вы видите, что там?" – сказал я, с нарочитой живостью указывая на окно. "А где, что? – всполошился Горемыкин, очевидно, предполагая, что с улицы грозит какая-то опасность". "Да там, напротив". "Что же напротив?". "Да Инженерный замок". "Ну, так что же?" – спросил несколько успокоившийся Горемыкин. "А то, что если бы то, что совершилось в этом замке 11 марта 1801 г., было отложено на 12 марта, то оно вовсе бы не совершилось, ибо в это время у петербургской заставы был уже выписанный императором Павлом Аракчеев, и он сумел бы разрушить планы заговорщиков. Точно то же и с Государственной Думой. Сегодня, допустим, ее можно разогнать. Возможно ли это будет через неделю – неизвестно". "Вы правы", – сказал еще не успевший впасть в свое невозмутимое спокойствие Горемыкин»[416].

События пошли в ускоренном темпе. 7 июля 1906 г. заседание Совета министров было назначено на восемь вечера. Сам И.Л. Горемыкин был вызван в Царское Село к пяти часам. Его возвращения ждали до девяти. Он пришел веселым, в приподнятом настроении. Оказывается, вопрос о роспуске Думы был по его настоянию решен, а сам И.Л. Горемыкин отставлен от столь тяготившей его должности. В 9.30 приехал и П.А. Столыпин[417], новый председатель Совета министров. Он рассказал коллегам, какое давление он выдержал со стороны барона В.Б. Фредерикса, уверенного, что роспуск Думы обозначал и конец династии[418]. В правительстве роспуск нижней палаты вызывал у многих большие опасения. Единодушия не было. На заседании кабинета А.П. Извольский, П.М. Кауфман, В.Н. Коковцов выступили против роспуска Думы, ибо он неминуемо обозначил бы собою явный разрыв правительства с населением, без поддержки которого немыслима между тем никакая созидательная работа, а следовательно, невозможно и действительное успокоение страны»[419]. Министры решительно высказывались даже в пользу обновления состава правительства: приглашения в состав кабинета чиновников, более приемлемых для думского большинства.