Сергей Сафронов – П.А. Столыпин: реформатор на фоне аграрной реформы. Том 1. Путь к политическому олимпу (страница 58)

Далее В.И. Гурко продолжал: «К такому образу действия, а вернее, к такому бездействию побуждало Горемыкина и другое его свойство – присущая ему в высокой степени лень. Это не была лень мысли, ум его постоянно работал и тонко разбирался в окружающей обстановке, а лень всякого "дела"; впрочем, это даже не была лень в точном смысле слова, а очень близкое к этому свойству – опасение всякого беспокойства, опасение чем-либо нарушить свой покой. Глубокий эгоист и при этом сибарит, очень ценивший комфорт во всех его видах, Горемыкин как-то инстинктивно избегал всего, что могло бы повлиять на спокойное, размеренное, вперед тщательно рассчитанное и приуготовленное течение его жизни. Свои личные дела Горемыкин вел превосходно. Будучи безусловно честным человеком, он, однако, составил себе к концу жизни прекрасное состояние исключительно бережливостью и хозяйственностью и умением использовать все свои обширные связи и знакомства, не прибегая при этом к предосудительным средствам. Вообще, людьми Горемыкин умел пользоваться превосходно, умел подбирать полезных для себя сотрудников и использовать знания и способности каждого в полной мере, умел, как говорится, чужими руками жар загребать. Широкого размаха у него не было и в помине, щедростью он отнюдь не отличался, и даже благодарности за оказанные ему услуги не испытывал, а за исключением близких ему лиц, то есть собственно семьи в самом тесном смысле слова, едва ли кого-либо любил. Политику свою он строил преимущественно на собственных, а не на государственных интересах, а при столкновении этих двух интересов отдавал предпочтение собственным. Основывал же он свою даже государственную политику на глубоко продуманных, всесторонне и тонко рассчитанных, но маленьких средствах»[392].

И.Л. Горемыкин не скрывал своего неприятия «зловредной» Думы и как будто бы игнорировал новые веяния времени, насущную потребность в реформировании социальных, правовых структур[393]. В его поведении В.И. Гурко усматривал полнейшее равнодушие к происходящему. Когда министры убеждали И.Л. Горемыкина в необходимости скорейшего роспуска I Думы, «белорыбица» меланхолично поглощал простоквашу, будто бы и не замечая своих товарищей по кабинету[394]. Министр иностранных дел А.П. Извольский описывал скучающего И.Л. Горемыкина в кресле председателя Совета министров, лениво «отмахивавшегося» от всех нововведений в области государственного управления. Он с усмешкой говорил о наивности своих коллег, ставивших вопрос о политическом кризисе, требовавших принятия экстренных мер[395]. Думу же он просто не замечал. По словам А.П. Извольского, И.Л. Горемыкин «публично заявил, что даже не сделает им [депутатам] чести рассуждать с ними, но будет поступать так, как будто их не существует»[396]. Министр финансов В.Н. Коковцов вспоминал человека с выражением полного безразличия на лице, брезгливо относившегося к законодательным учреждениям[397] и в то же время сохранявшего загадочное молчание, когда отношения между правительством и депутатами становились все более напряженными[398].

В период премьерства И.Л. Горемыкина объединенное правительство существовало лишь номинально. Примечательно, что А.П. Извольский дал весьма низкую оценку Совету министров, в который он сам и входил: «Кабинет Горемыкина – сходбище ничтожных людей, которые ожидают событий, но не в состоянии ни их предвидеть, ни их направлять»[399]. Впрочем, и «белорыбица» довольно критично относился к своим коллегам по правительству. В частности, он жаловался императору на разномыслие среди министров, которые выносили на суд царя даже второстепенные вопросы[400]. Заседания высшей правительственной коллегии поначалу отличались вопиющей беспорядочностью. Они даже проходили не за столом. Министры были «разбросаны» по комнате. Это придавало собраниям характер салонной беседы, на которые руководители ведомств регулярно опаздывали. И.Л. Горемыкин же «председательствовал… вяло, но одновременно с таким видом, что, дескать, болтайте, а я поступлю по-своему»[401]. Согласно воспоминаниям всезнающего журналиста газеты «Речь» Л.М. Клячко, «в заседаниях Совета министров он никогда не спорил, никогда не возражал, не вносил никаких предложений. Он сидел в застывшей позе. Если он иногда вставлял несколько слов, то это отмечалось как исключительное явление. Единственно, за чем он следил, это за тем, чтобы не нарушились прерогативы монархии»[402]. И.Л. Горемыкина чаще всего вспоминали в состоянии полудремы. Впрочем, он спал и в Думе, не обращая внимания на экзальтацию депутатов[403]. Меж тем этот немолодой, флегматичный и вечно дремавший человек оказал существенное влияние на формирование состава Совета министров. Так, он добился отставки министра иностранных дел В.Н. Ламздорфа, предложил кандидатуру Н.К. Шауфуса на пост министра путей сообщений. Именно по его настоянию министром внутренних дел стал П.А. Столыпин[404]. У И.Л. Горемыкина было и собственное представление об учреждении, которым он руководил. В частных разговорах он прямо утверждал, что все правительство – в одном царе и его воля не подлежит обсуждению[405].

Политический дебют П.А. Столыпина в Думе состоялся 8 июня 1906 г., в связи с депутатским запросом князя С.Д. Урусова. П.А. Столыпин пришел в первый раз выступить в Думе, хотя формально не обязан был отвечать на запрос о событиях, случившихся до созыва народного представительства и до начала своей работы в правительстве. Депутатский запрос С.Д. Урусова, в недавнем прошлом товарища министра внутренних дел, затрагивал факты незаконной деятельности сотрудников Департамента полиции и конкретных жандармских офицеров, которые, в частности, организовали типографию, где печатались, а затем распространялись агитационные «погромные воззвания». Обращаясь к депутатам оппозиционной почти в полном составе Думы, глава МВД заявлял с необычной для высокопоставленного чиновника прямотой о желании лично разобраться с фактами произвола и беззакония во вверенном ведомстве, включая Департамент полиции: «Недомолвок не допускаю и полуправды не признаю». Откровенно рассказав о выявленных злоупотреблениях и санкциях, последовавших в ряде случаев, П.А. Столыпин четко обозначил свою принципиальную позицию: «Для Министра внутренних дел, однако, несомненно, что отдельные чины корпуса жандармов позволяли себе, действуя вполне самостоятельно, вмешиваться в политическую агитацию и в политическую борьбу, что было своевременно остановлено. Эти действия неправильны, и министерство обязывается принимать самые энергичные меры к тому, чтобы они не повторялись, и я могу ручаться, что повторения их не будет»[406].

П.А. Столыпин всерьез надеялся, что, обличив пороки прошлой деятельности Министерства внутренних дел и списав их на издержки смутного времени, сможет все-таки запрограммировать некие «правила игры», позволяющие работать с Думой. Уверенный в своей правоте, он пытался донести до депутатов, что видит свой долг в обеспечении порядка, спокойствия и защите жизни граждан от любого насилия, несмотря даже на несовершенство существующих законов: «Нельзя сказать часовому: у тебя старое кремневое ружье; употребляя его, ты можешь ранить себя и посторонних; брось ружье. На это честный часовой ответит: покуда я на посту, покуда мне не дали нового ружья, я буду стараться умело действовать старым». Обращало на себя внимание и то, что министр П.А. Столыпин, выступая перед Думой – одной из составляющих законодательной ветви власти, – вел себя подчеркнуто «конституционно»: «Согласно понятию здравого правосознания, мне надлежит справедливо и твердо охранять порядок в России (шум, свистки)… Это моя роль, а захватывать законодательную власть я не вправе, изменять законы я не могу. Законы изменять и действовать в этом направлении будете вы (шум, крики: отставка!)»[407].

«Я должен сказать, что по приказанию государя я, вступив в управление Министерством внутренних дел, получил всю полноту власти и на мне лежит вся тяжесть ответственности. Если бы были призраки, которые бы мешали мне, то эти призраки были бы разрушены, но этих призраков я не знаю», – отвечал не просто с чувством собственного достоинства, но и с демонстративной самоуверенностью министр внутренних дел П.А. Столыпин. Это утверждение, впрочем, на фоне сенсационных заявлений С.Д. Урусова не произвело на депутатов и публику сильного впечатления, способного убедить в беспочвенности предположений о «двоевластии» и «теневых влияниях». Хотя в целом газеты были достаточно лояльны при описании первого появления в Думе П.А. Столыпина и даже позволяли проскальзывать дозированным симпатиям. «Господин Столыпин слушал речь Урусова с глубоким смущением, – отмечал репортер "Биржевых Ведомостей". – Его последняя реплика, которую он произнес с дрожащим от волнения голосом, свидетельствовала, что он сознал всю неотразимость поставленного Урусовым вопроса. Нужно отдать ему справедливость. Он произвел на собравшихся впечатление честного и корректного человека. Вместо ссылок на свое бессилие, он гордо взял ответственность на себя… И тон его речи, и искренность последних заявлений не оставляли сомнений, что этот человек, безусловно способный во имя порядка "закономерно" двинуть пулеметы, органически чужд этой трусливой и в то же время зверской политике Варфоломеевых дней и ночей… Чувствуется, что министр внутренне проникнут сознанием правоты народного представительства и не относится к нему с обычным для наших сановников легкомысленным презрением… Из всеми сегодня признанной порядочности господина Столыпина необходимо сделать вывод: министерство должно будет уйти или… разогнать Думу»[408].