Сергей Сафронов – П.А. Столыпин: реформатор на фоне аграрной реформы. Том 1. Путь к политическому олимпу (страница 60)

Утром 8 июля, после бесконечного заседания кабинета, министры выходили на улицу в страшном возбуждении. Особенно волновался В.Н. Коковцов: «О бирже я не говорю, на бирже будет полный крах. Но что будет в России, что будет в Санкт-Петербурге». На уверения окружающих, что ничего не будет, презрительно пожимал плечами. В.Н. Коковцова успокаивал морской министр А.А. Бирилев: «Что за вздор. А вот пусть попробуют, приведу из Кронштадта несколько флотских экипажей и всех на штыках разнесем». С.Е. Крыжановский впоследствии подмечал, что по насмешке судьбы именно экипажи взбунтовались на следующий день[420]. В ту ночь в самом центре столицы шло активное передвижение войск, что смутило некоторых депутатов[421]. Эти опасения были не напрасны. В отличие от многих своих коллег, И.Л. Горемыкин был настроен весьма решительно. Бесшумно расхаживая в мягких тапочках по коврам своего кабинета на Фонтанке, он повторял: «Нужна только твердость». Когда же один генерал предостерег против роспуска Думы, премьер возразил: «Народ не тронется, и если революционная чернь пойдет на Петергоф, то уж, конечно, назад не вернется»[422]. Поздно вечером 8 июля после трудного дня – аудиенции у Николая II и совещаний с министрами – И.Л. Горемыкин вернулся домой и приказал ни в коем случае не будить его ни под каким предлогом. Может быть, он что-то знал или нечто предчувствовал, а может быть, его действительно одолевал сон, но именно в эту ночь ему пришел пакет от императора с предписанием приостановить действия, направленные на роспуск Думы. Но И.Л. Горемыкин спал, а в это время Манифест о роспуске печатался, войска в Санкт-Петербурге концентрировались и вешались замки на двери Таврического дворца. За утренним чаем, перед тем как раскрыть пакет из Петергофа, он прочитал «Правительственный вестник». И лишь убедившись, что Манифест о роспуске Думы уже опубликован, распечатал конверт, дабы убедиться, что опасения его были не напрасны[423].

Уже после своей отставки 19 июля 1906 г. И.Л. Горемыкин подал новую записку императору, в которой обобщал свой опыт на посту председателя Совета министров. Он признавал, что в итоге реализовался тот вариант, который им считался маловероятным: Дума заняла антигосударственную позицию и поэтому была разогнана. Возвращение к прежнему режиму управления было уже невозможным, и перед правительством стояла задача выработать глубоко обдуманную линию поведения по отношению к Думе нового созыва. Его политика не могла быть «реакционной», так как она способствовала бы большей дестабилизации внутриполитической ситуации в стране[424]. Однако «во всяком случае, в расчет надо принимать наихудшие условия и с такой точки зрения следует допускать, что новый состав Думы может быть хуже распущенного ныне – в том смысле, что революционные элементы будут в нем многочисленнее нынешнего». Правительство будет вынуждено вновь распустить представительное собрание и уже всерьез задуматься о реформе избирательного законодательства, чтобы предотвратить разрастание кризисных явлений в сфере государственного управления[425].

И.Л. Горемыкин считал, что основная проблема крылась даже не в содержании будущего закона о выборах, а в процедуре его принятия. «Сущность дела в том, что, каков бы ни был новый избирательный закон, если он будет издан без обсуждения и согласия народных представителей, он не будет принят страной в том смысле, что страна не подчинится ему нравственно и сознательно, а в этом вся сила такого закона». Провести же эту инициативу через уже существовавшие законодательные учреждения И.Л. Горемыкину не представлялось возможным. Он предлагал созвать Земский Собор с единственной целью реформировать избирательное законодательство. «Созыв такого собора, если он будет сделан соответствующим народному сознанию способом, опасности не представляет. Напротив, если он произойдет в должном единении воли царской с желаниями народными, он высоко поднимет обаяние власти царской и надолго обеспечит внутренний мир России»[426].

Для того чтобы законотворческий процесс стал более эффективным и предсказуемым, И.Л. Горемыкин предлагал реформировать и Государственный совет. По его мнению, верхняя палата должна была выполнять особую, стабилизирующую функцию в механизме взаимодействия представительной и исполнительной властей: во-первых, она не должна была позволять Думе напрямую противостоять верховной власти; во-вторых, ей следовало уравновешивать интересы народные, представленные в нижней палате, государственными интересами. Иными словами, Государственному совету суждено было предлагать альтернативное видение злободневных проблем – исходя из «высших потребностей государственного бытия». Однако, по словам Горемыкина, верхняя палата пока не справлялась со своими обязанностями. «Причина этому лежит, как бы это ни казалось странным, в составе членов Совета по назначению». Реформированный Государственный совет автоматически пополнился всеми членами этого учреждения, назначенными и до 1906 г., людьми иной эпохи, не подходившими для работы в законодательном органе власти. В итоге Государственный совет стал непредсказуемым и не соответствовал предначертанной ему роли. Подобная ситуация бывшему председателю Совета министров представлялась нетерпимой. «Невозможно допустить такое положение, чтобы верховная власть назначала в Государственный Совет половину его членов для того, чтобы не только не встретить в ней той опоры, которую она признает нужной, а для того, чтобы при участии этих членов образовалось в Совете оппозиционное большинство». Впредь правительство должно относиться к подбору членов верхней палаты с величайшей осмотрительностью. Председатель же Государственного совета должен находиться в тесном контакте с представителями высшей бюрократии[427].

В записках И.Л. Горемыкина была заключена своего рода правовая концепция, в которой отзывалось заметно модифицированное славянофильское учение. В соответствии со взглядами бывшего премьера, был бюрократический аппарат, возглавляемый самодержцем, который в своей политике реализовывал государственные задачи, стоявшие перед Россией. Были и народные представители, защищавшие общественные интересы и выполнявшие роль приглашенных экспертов для принятия политических решений. Эти две столь непохожие силы должны были по возможности мирно сосуществовать. Бывший глава правительства отказывал Совету министров в самостоятельной политической роли и в то же время требовал, чтобы это учреждение стало полноценным объединенным кабинетом. По его мнению, Совету министров следовало стать послушным механизмом в руках императора и одновременно именно он и должен был отвечать за все политические решения перед Думой. В Царском Селе об И.Л. Горемыкине не забыли, и в начале 1914 г. ему было суждено вновь возглавить правительство. Сам И.Л. Горемыкин так объяснял В.Н. Коковцову свое назначение: «Я напоминаю старую енотовую шубу, которая давно уложена в сундук и засыпана камфарою, и совершенно недоумеваю, зачем я понадобился; впрочем, эту шубу так же неожиданно уложат снова в сундук, как вынули из него»[428].

3.2. Правительству «джентльменов» – премьер-«джентльмен»

8 июля 1906 г. I Государственная дума была распущена Николаем II. П.А. Столыпин заменил И.Л. Горемыкина на посту председателя Совета министров с сохранением должности министра внутренних дел. По свидетельству С.Ю. Витте, это произошло так: «Одновременно с роспуском Государственной Думы последовало и увольнение Горемыкина и назначение на его место Столыпина. Увольнение Горемыкина было для него неожиданно. Государь император, согласившись распустить Думу и подписав указ, затем объявил Горемыкину, что он его освобождает от поста председателя Совета, что для него, Горемыкина, было совершенно неожиданно. Он не без основания приписывал такое решение его величества, с одной стороны, интриге Столыпина, а с другой стороны – воздействию Трепова. Трепов, который сам выдвинул Горемыкина, как председателя Совета, с ним не уживался. Трепов полагал, что, если будет назначен Горемыкин, то Горемыкин будет во всем его слушаться, а поэтому он и рекомендовал Горемыкина. Вероятно, Горемыкин во многом и слушался Трепова, но постольку, поскольку это послушание должно было переменить натуру Горемыкина, это было невозможно. Горемыкин любил покой и отдохновение, поэтому он мало являлся в Государственную Думу, выступал в Думе только несколько раз и то с декларациями, заранее написанными и такими, которые могли только раздражать Думу. Трепов находил это недостаточным, он указывал Горемыкину, что Горемыкин должен принимать деятельное участие в дебатах Думы, не спускать Государственной Думе и против каждого ее решения представлять возражения. Это было совсем не в характере Горемыкина. Горемыкин по натуре – манфишист. Вследствие этого, как мне рассказывал Горемыкин, Трепов составил вроде инструкции Горемыкину, как он должен поступать в отношении Думы, в каких случаях он должен являться и как должен воздействовать на Думу. Эта инструкция, с резолюцией государя, что он находит ее правильной, была передана его величеством Горемыкину как бы для руководства. Это окончательно охладило Горемыкина к Трепову, а с другой стороны, и Трепова к Горемыкину. Поэтому, надо думать, уходу Горемыкина, для него совершенно неожиданному, содействовал также и Трепов. Вероятно, Трепов докладывал, что для того, чтобы собрать новую Думу, более спокойную, необходимо, чтобы министерство было составлено из людей марки более либеральной, а потому такие лица, как Горемыкин, Стишинский – главноуправляющий земледелия, князь Ширинский-Шахматов – обер-прокурор Святейшего Синода, должны уйти и быть заменены лицами более либеральной марки. В то время Столыпин крайне либеральничал: он говорил в Думе весьма либеральные речи, давал всевозможные обещания. Он проповедывал и полную веротерпимость и обещал уничтожение всяких исключительных положений, существовавших и поныне существующих для крестьян, и расширение образования, и различные блага инородцам и т. д. Вот Трепов и думал, и не без основания, втереть очки российским избирателям и при помощи такого либерала, как Столыпин, получить более консервативную Думу, сравнительно с I Государственной Думой»[429].