Сергей Ронин – Пекарь и могильщик (страница 7)
Глава 6
Ложкина разбудил гром да такой свирепой мощи, о которой боязливо поговаривают, что это сами небеса обрушили разом весь свой праведный гнев на грешное человечество. Раскрытое окно нервно трепыхалось на сквозняке, молнии будоражили ночную темень, ливень водопадом врывался в комнату. Ложкин вскочил с кровати, прикрыл окно и снова лег, с головой укрылся одеялом, вздрагивал от каждого раската как от ружейного выстрела.
Гром как нарочно не утихал; казалось, подступает все ближе и ближе и вот-вот разнесет в щепки крышу; в окна застучался град – теперь уже совсем не спалось. Зажег лампу на прикроватном столике, уселся на край кровати и тоскливо уставился на миниатюрный портрет в деревянной рамке что висел на стене. Молоденькое личико, искусно воссозданное одним лишь карандашом, улыбалось ему, глаза ясные и светлые смотрели по родному нежно. Свой портрет подарила ему жена Лиза; пусть жена не по закону, но свадьба для них было делом решенным, хоть и в определенном смысле несбыточным. Встретились они на балу, когда Лиза вместе с семьей какое-то время гостила в столице. Не прошло и часа их случайного знакомства, они поклялись друг другу в вечной любви, что, впрочем, для совсем еще юных шестнадцатилетних сердец вполне свойственно. Уже на другой день после бала она уехала, с тех пор влюбленные не встречались, но часто переписывались. Тайком, через надежных посыльных – родители ее мимолетного увлечения всерьез не воспринимали, полагали что во всем виновата ее девичья ветреность и некоторая склонность к авантюрам. Ей – дочери богатого фабриканта знатного роду, по праву почитаемой за главную красавицу второго по значимости города Империи, пророчили мужа посолидней и куда состоятельней Ложкина – сына какого-то мелкого никому неизвестного чиновника хоть и столичного. Но влюбленных это нисколько не останавливало, а только сильнее горячило. Ложкин в одном из писем прямо попросил ее руки и обязался называть теперь не иначе как женой; в ответных строках она согласилась и тоже стала звать его мужем, вместе с тем направила ему тот самый портрет – навроде приданного. Ничьего благословения им не нужно, решили они – ни родительского, ни небесного; если два сердца поклялись друг другу в верности до последнего вздоха хоть и бы и чернилами на бумаге, то союз этот несокрушим и непререкаем.
Ложкин в письмах пылко, в мельчайших подробностях, рассказывал обо всем что с ним происходило, все больше об учебе в Москворецком университете, о ворчливых преподавателях, сокурсниках, любимых и ненавистных предметах и экзаменах. Но в последнее время в его рассказах все чаще проскальзывали откровения о бунтарских, антивоенных настроениях что витали среди студентов. Писал о них размашисто и решительно, хотя сам их не особо то и разделял, но уж очень хотелось щегольнуть несокрушимой отвагой перед возлюбленной женой, а ей как оказалось эта напускная бравада пришлась весьма по нраву. Все сильнее она проникалась бойкими антивоенными манифестами, всецело поддерживала их, а в последнем письме наказала ждать ее скорого приезда. На свое двадцатилетие, сразу как родители объявили, что подобрали ей достойную пару и распорядились готовится к смотринам, она сбежала из дома к Ложкину. Какой после того случился скандал оставалось только догадываться, но сколько бы родители ее не искали едва бы нашли. Родители Ложкина приняли Лизу без особых расспросов и союз их благословили.
Встреча после долгого мучительного расставания, как и положено, вышла полной нежности и страсти. Целую неделю влюбленные не отходили друг от друга, не в состоянии провести и минуты в разлуке, не могли наговориться, насмотреться; но уже в начале следующей недели их трепетное уединение потревожили дурные вести. На столичной суконной фабрике работяги недовольные условиями труда устроили стачку. Вскоре к ним примкнула местная молодежь, всего набралось человек двадцать, в большинстве студенты – приятели-единомышленники Ложкина. Сам он побаивался той авантюры, считая себя скорее теоретиком, чем деятелем, но отступать уже было некуда дабы не прослыть трусом и предателем их общих убеждений. Лиза, как единственная среди них женщина, согласилась безо всяких сомнений. Ложкин хотел было отговорить ее, но пока оставил все как есть чтобы и перед ней не развеять своей репутации.
Недовольства на фабрике копились уже давно: еще до начала войны с франками – платили работягам мало, вкалывать при том приходилось часов по шестнадцать в день а то и больше; а тех, кто не справлялся или начинал возмущаться, нещадно били, а чаще всего выкидывали на улицу с пустыми руками – с людьми там расставались «без слез», место его тут же занимал очередной бедняга, как ни странно желающих батрачить за копейки всегда находилось в достатке. Как началась война все стало только хуже, платили теперь совсем гроши, а за всякое недовольство, хоть бы и за косой взгляд в сторону начальства, грозили отправить на передовую – Имперские законы о рекрутской повинности это позволяли: приемщикам в военное время разрешалось набирать рекрутов даже в обход установленных законом лимитов. Поначалу лишь сыпали пустыми угрозами, но вскоре первые провинившиеся работяги сменили станки на ружья. После того стали отправлять и за куда меньшие проступки навроде опоздания или пьянства.
Одним морозным утром в конец отчаявшиеся работяги объявили, что отказываются выходить на смену, выгнали самых нетерпимых в наказаниях старших и начальников на улицу и забаррикадировались в здании фабрики. Зачинщики выдвинули требования, и в тот же день получили ответ от владельца фабрики что ни на какие уступки тот идти не собирается и лучше бы им по-хорошему все прекратить иначе на фронт отправят всех без разбору. Еще через сутки владелец все же пошел на кое-какие смягчения – вероятно больших простоев не мог себе позволить. Но сократить смены всего на два часа, исключить телесные наказания, ввести жребий на отправку в рекруты, при том, что о повышении оплаты не было и речи, бунтовщиков не устроило.
Стачка продолжалась уже третьи сутки благо что провизией и водой бунтовщики запаслись заранее на неделю вперед. К тому времени все входы в здание перекрыли, выставили часовых, у главных ворот воздвигли баррикады по большей часть из досок от забора что окружал фабрику и рулонов с сукном со склада. Вдоль баррикад, не замечая мороза и злой метели, выстраивалась молодежь, примкнувшая к бунтовщикам. На потеху любопытным зевакам что нескончаемым потоком колобродили неподалеку, те выкрикивали пламенные антивоенные речи; в руках при том держали наспех нарисованные транспаранты, на них со всем молодецким жаром и наивностью требовали немедленного упразднения насильственной повинности. Лиза меж тем сразу показала себя едва ли не как самая ярая из них, хрупкая, но смелая – ее сочли за простолюдинку, дочку какого-нибудь работяги, не вернувшегося живым с войны; валенки, мужской тулуп и простецкая шапка ловко утаили ее благородное прошлое. Ложкин, глядя как стремительно развиваются события помышлял о побеге, но никак не отваживался с ней о том заговорить.
Помимо зевак у фабрики чуть ли не круглые сутки дежурили городовые, но пока те оставались безучастными, надеялись, что как-нибудь само собой рассосется, да и лишний раз приближаться к разъяренным работягам никто не отваживался. Империя не могла позволить сеять панику в военное время и городские власти старались сразу подавлять даже самые мелкие проявления недовольства; меж тем Тайная канцелярия с первого дня наблюдала за стачкой, особенно за студентами, и вскоре в управу поступил приказ поскорей ее прекратить. В помощь на усмирение бунтовщиков послали военных из дивизии что тогда проездом командировались в столице перед отправкой на Восточный фронт. Первым делом в надежде закончить все миром, к бунтовщикам отправили переговорщиков: пятерых солдат во главе с офицером. По ходу дела выяснилось, что на свободу уже никого не отпустят, особенно студентов за их неуместные транспаранты: отправят на каторгу, либо на войну, где в любом случае их ждет только верная смерть; а на сопротивление силой у военных приказ стрелять на поражение, но если сдадутся прямо сейчас, то велика вероятность что к ним отнесутся более снисходительно, а каторга ждет только рьяных зачинщиков. Полилась ругань, завязалась потасовка. Офицер, размахивая пистолетом, приказал всем успокоится, но едва ли это подействовало; он уже было собирался спустить курок как его огрели по голове, он упал замертво. Солдаты не успели опомнится и поднять ружья, как бунтовщики толпой набросились на них и перебили. Так им перепало их оружие: пять ружей со штыками, столько же тесаков, офицерский пистолет и пороховые сумки.
В большинстве своем сдаваться бунтовщики не собирались, но кое-кто бежал сразу как утихла бойня – так военные узнали о провале переговоров. Нашлись и среди трусов те, кто остались, справедливо полагая что теперь их точно всех перестреляют, а так хоть время потянуть. Остались и Ложкин с Лизой; уже и не вспомнить что больше ими движило: страх или та самая наивная надежда что всё это принесет хоть какую-то пользу, но и она растворилась быстро, уступив место уже только одному неистребимому страху за свою жизнь.