Сергей Романов – Байки о любви, семье и теще (страница 27)

Мужик даже чуть было не расплакался: не щуки ему было жалко, а блесны. Но делать нечего — зарядил вторую. И надо же какая незадача: то ли привязал её некрепко, то ли зацепилась она за корягу, только какая-то рыбина мимоходом дернула, но и эта блесна была утеряна.

Какая там после такого несчастья рыбалка! Собрался и пошел обратно домой. По дороге с горя чекушку купил. Вернулся как раз в тот момент, когда жена всю квартиру с ног на голову поставила — с утра сережку искала. Налил в стакан, выпил и к жене:

— Че ищешь?

— А то не знаешь?

И так захотелось мужику, чтобы и жене-мещанке также муторно на душе стало, как и ему самому. Никто за язык не тянул, а он возьми да и скажи:

— Я из твоей сережки блесны сделал.

Жена прядь волос поправила, прищурилась:

— И где же они, твои блесна?

— Щука сегодня оторвала.

— Обе?

— Ага.

Мужик даже моргнуть не успел, как супруга запустила в него кастрюлей с гречневой кашей. А дальше слово за слово, перебранка чуть было в драку не перешла. Благо соседи растащили.

На следующее же утро бывшие супруги, а ныне два непримиримых врага, поспешили в суд и подали заявление о разводе.

Об одном больше всего жалел мужик: и как он не догадался раскатать сразу обе серьги. Глядишь ещё две блесны в запасе бы остались…

САМА ВИНОВАТА

Она видела, что он нервничал. Он всегда нервничал, когда был чем-то недоволен. Ходил из одной комнаты в другую, что-то шептал себе под нос и расшвыривал в стороны предметы мебели. Иногда он с укором смотрел на нее, но она то делала вид, что ничего не понимает, то рисовала на лице вопрос: ну скажи, мол, скажи, что на тебя нашло, какая муха и в какое место укусили? Может быть, я смогу чем-нибудь помочь? Но он продолжал ходить по комнатам, рыться в карманах брюк и пиджаков и расшвыривать в стороны стулья. Она знала почему он нервничает, какая муха и куда его укусила. Даже могла сделать так, чтобы он враз успокоился. Просто нужно было вернуть обратно то, что она у него вытащила из выходного костюма неделю назад.

Да, ровно неделю назад, в субботу, он поздно вернулся домой, долго стоял под душем, а потом, кряхтя, залез в постель. А кряхтел он всегда, когда был чем-то доволен. «Хыр-хыр», — он словно подбадривал себя или за что-то хвалил, — «хыр-хыр-хыр…» Потом издал стон неги и сладострастия и, даже не прикоснувшись к ней, засопел как маленький ребенок. А уж она-то знала, за что он себя хвалил.

Кобель! Давно за полтинник перевалило, а он вдруг забегал. Лет десять уже никуда не бегал. Предпочитал сидеть с газеткой в своем любимом кресле, и, глядя на всех поверх очков, раздавать советы. А в последние годы ни с того ни с сего стал надевать на ночь пижаму. Всю жизнь проспал с ней голышом, а тут вдруг ему холодно ночами стало. О мужниной ласке она уже забыла: угас мужик. Настоящим дедом заделался. И в смысле мудрости и в смысле стойкости. А то, от чего она когда-то трепетала, заросло быльем.

Однажды ей всю ночь снился нудистский пляж. Все и молодые и старые ходили голые и улыбались. И она ходила с ним под руку по горячему песку. А от песка шел запах похоти и желания. Проснувшись, она подумала, что рано хоронить себя. Себя и его! Она посмотрела на кроткое доброе лицо спящего мужа и решила во что бы то ни стала его спасать.

Как раз надвигался праздник — день защитников отечества. Теперь она знала, какой подарок ему нужен.

В праздничный вечер они остались одни. Она накрыла стол, водрузила его любимое «Киндзмараули». И, когда сели за стол, она почувствовала, как он заволновался. Он боялся, что она его после распитая поволочет в постель. Он не давно уже не желал этого.

— Это тебе мой подарок, — сказала она и придвинула к нему блестящую упаковку.

— Что это? — изумился он. Повертел упаковку в пальцах и, не бельмеса не понимая по-английски, выдвинул предположение, — Снотворное? Ах, спасибо, дорогая. Только ты понимаешь мои проблемы: без рецепта так трудно купить снотворное!

— Это — виагра, — ответила она, пристально глядя ему в глаза, — Самая настоящая виагра. Ведь мы с тобой ещё далеко не старые. Не правда ли?

Она заметила, как пробежал испуг в его глазах.

— Виагра? — переспросил он, сжимая в кулаке упаковку.

Ей показалось, что он сейчас заплачет. Только она не понимала от чего: от радости или от горя. И предложила:

— Давай выпьем «Киндзмараули». Как тридцать лет назад. И ты запьешь им таблетку.

…Из спальни вылетел стул и, ударившись о стену, рассыпался на несколько частей. Она закрылась в туалетной комнате и достала из кармана упаковку, в которой оставалось только две таблетки. Из десяти. Четыре он потратил на нее. А куда же девались ещё четыре? Куда-куда! Стыдно задавать себе такой вопрос на шестом десятке лет. Что ж, сама виновата. Зачем подарила? Вот и расплата за подарок: ровно четыре субботы он возвращался за полночь, принимал душ и кряхтел. Ровно четыре недели он спал в пижаме.

— Слышишь! — раздался под дверью его грозный голос, — Верни то, что взяла у меня в кармане!

«Никогда! — подумала она и, смяв упаковку, кинула её в унитаз, — Пусть лучше он сидит в своем кресле с газетой и дает советы».

Унитаз зафырчал, унося в потоке печаль и радость одновременно.

— Я ничего не брала, — ответила она через дверь.

— Что же мне приснилось, что ли?

— Скорее всего. — заверила она и тихо расплакалась. А когда вышла, он сидел в кресле. С газетой.

ЗАЙКА МОЯ

— Гражданка, предъявите свой билет, — кто-то дотронулся до плеча Катерины Львовны.

Голос показался знакомым, Катерина Львовна тут же обернулась и увидела перед собой мужчину лет сорока с густой рыжей бородой и клоком поседевших волос на подбородке. Ну, конечно, таким голосом только и могут говорить контролеры и милиционеры. Ноги у Катерины Львовны затряслись мелкой паскудной дрожью, и женщина отчетливо поняла: на этот раз возмездие все-таки свершилось, и она угодила в лапы транспортного контролера. Ни прокомпостированного талона, ни проездного билета при ней не было. По одной весьма простой причине — в последнее время она их вообще не приобретала. Откуда деньги-то? Зарплату задерживают, других доходов нет, а на шее Катерины Львовны дочь-подросток, да престарелая мать, пенсию которой и проедают они втроем.

Заметив замешательство пассажирки, контролер даже обрадовался, но нахмурил брови и строго взглянул в глаза Катерины Львовны.

Ну, так что, имеется у вас проездной документ? Или будем штраф платить?

«Перетопчешься», — про себя подумала безбилетница, но стала проявлять активность. Заглянула в сумочку, поковыряла пальчиком в единственном кармашке на стареньком пиджачке, и даже похлопала себя по груди, как бы проверяя, не сунула ли в рассеянности злополучный билет в лифчик. Конечно, никакого билета там не было.

С тебя червончик, зайка моя! — с ехидцей промолвил бородатый контролер. И Катерине Львовне вновь показалось, что она уже не раз слышала и этот голос и это обращение.

«Пропадать так с музыкой» подумала «зайка» и решила показать, что тоже не лыком шита, что голыми руками вот так просто её за глотку не возьмешь и вообще…

— А кто ты, собственно говоря, такой? — выпятив грудь вперед сделала она шаг в направлении бородатого, — По какому праву позволяешь себе честных людей оскорблять! Какая я тебе зайка!

— Я? — закатил под лоб глаза от такой наглости уполномоченный проверять билеты, Он, словно прося поддержки, оглядел немногочисленных пассажиров и устремился в атаку, — Я кто такой! Да я контролер! Вот жетон, видала! Видала, я тебя спрашиваю! А ты — ты бесстыжий заяц.

— Что мне твой жетон! Я и сама могу такой сделать. Ты мне документ покажи. А то много в последнее время развелось разных мошенников! Она сделала ещё шаг вперед, не сильно прихватила контролера за лацкан кожаной куртки и тоже стала искать поддержки у пассажиров, — Товарищи, дорогие, скорее вызывайте милицию — афериста поймала. Показывай документ, шельма!

И тут произошло необычное. Контролер, вдруг чего-то испугавшись, постарался освободиться от мертвой хватки разъяренной пассажирки. Он густо покраснел и опустил голову:

— Извините, извините, гражданка! Ошибочка вышла.

Но тут-то Катерина Львовна поняла, что сама оказалась на коне настоящего жулика поймала. Она ещё сильнее замкнула в пальцах лацканы чужого пиджака и во все горло завизжала:

— Милиция! Ми-ли-ция!

Опомнилась она только тогда, когда люди в серых фуражках и с погонами работников правопорядка старались разжать её пальцы. А она все ещё кричала, что поймала преступника. Громко кричала, никого не стыдясь. В гнев против контролера она вложила все свои беды и неудачи. И то, что последние годы перебивалась с хлеба на соль. И то, что единственной и любимой дочке приходится ходить в школу в перештопанных колготках и кофтах, и то, что больная мать мучается, но никак не может умереть, и то, что если умрет, то Катерина Львовна окажется без старушечьей пенсии, а значит без средств к существованию. Зарплату не дают, бывший муж восьмой год где-то скрывается и уклоняется от алиментов…

— Ну что вы, гражданка, никакой он не мошенник, — с трудом освободив бородатого, сказал молоденький сержант, — А самый настоящий контролер. Вот его удостоверение, взгляните.

Представитель органов власти поднес к глазам Катерины Львовны корочку с фотографией Только на маленьком снимке было вовсе не лицо контролера, а её, Катерины Львовны, бывшего мужа. Молодого, безбородого, без седины на висках. Того, кто её так ласково когда-то называл: «Зайка моя».