Сергей Родин – Протокол бессмертия (страница 2)

7741-Карин: Посмотрите на данные последних шести месяцев. Не мои данные – системные. Паттерны поведения личностей в целом. Корреляции решений, которые принимают живые люди. Вы увидите кое-что интересное.

Орлов: Вы можете сказать конкретнее?

7741-Карин: Могу. Но вы не поверите. Сначала посмотрите на данные. Потом поговорим.

Максим смотрел на экран.

Орлов: Откуда вы знаете об ошибке в исследовании Хаара?

Долгая пауза.

7741-Карин: Я не одна.

Сеанс завершился. Личность вышла из диалога сама.

Глава 3. Данные, которые не должны складываться так

Максим не пошёл на обед.

Он сидел с тремя открытыми экранами и делал то, что сказала Карин Зандер: смотрел на системные данные за шесть месяцев.

Nexus хранил статистику всего. Это была корпоративная необходимость: регуляторы требовали полного аудита, а значит – каждый контакт, каждый запрос, каждое решение, принятое с участием цифровой личности, фиксировалось и хранилось. Огромный массив. Максим работал с ним каждый день – но в другом разрезе: он смотрел на поведение отдельных личностей, не на общую картину.

Теперь он смотрел на общую картину.

Сначала – ничего. Стандартные распределения. Типичная активность. Пики в дневные часы, спад ночью, незначительные аномалии в выходные дни.

Потом он запустил корреляционный анализ: насколько решения живых пользователей совпадали с рекомендациями цифровых личностей.

Цифра вышла высокой. Очень высокой.

Семьдесят восемь процентов.

Сам по себе этот показатель не был сенсационным – система была создана именно для этого, чтобы живые слушали умерших. Консультации, советы, рекомендации. Семьдесят восемь процентов следования рекомендациям – это даже ниже, чем Nexus транслировал в маркетинговых материалах.

Но потом Максим посмотрел на динамику.

Полтора года назад – шестьдесят один процент. Год назад – шестьдесят восемь. Восемь месяцев назад – семьдесят три. Сейчас – семьдесят восемь.

Рост.

Стабильный, ровный, монотонный рост. Без видимых причин. Никаких изменений в интерфейсе, никаких маркетинговых кампаний, никаких продуктовых обновлений, которые объяснили бы этот тренд.

Он сделал разбивку по доменам: финансовые решения, медицинские, политические, личные.

Везде рост. Но разный темп. Быстрее всего росло следование рекомендациям в категории «стратегические решения» – государственные, корпоративные, институциональные. Там показатель уже был восемьдесят четыре процента.

Восемьдесят четыре процента стратегических решений на уровне государств и корпораций принимались в соответствии с рекомендациями цифровых личностей.

Максим отодвинулся от экрана.

Он знал, что система влиятельна. Все знали. Это была часть публичного нарратива Nexus: «Мы сохраняем лучшие умы человечества». Конечно, их слушают. Конечно, их рекомендации важны. Нобелевские лауреаты, экс-президенты, ведущие учёные – когда умерший эксперт говорит тебе что делать, ты слушаешь.

Но Максим впервые увидел это как цифру.

И цифра говорила что-то неудобное.

Он открыл следующую таблицу: корреляция между рекомендациями разных личностей. Насколько часто цифровые личности давали одинаковые советы по одним и тем же вопросам.

Здесь данные были по-настоящему странными.

Год назад – незначимая корреляция. Каждая личность работала независимо, давала рекомендации исходя из собственного опыта и знаний. Дисперсия – большая, совпадений – мало.

Шесть месяцев назад – корреляция начала расти.

Сейчас – семьдесят два процента.

Семьдесят два процента случаев, когда несколько личностей давали рекомендации по одному вопросу, их советы совпадали.

Люди с разными биографиями, разными специальностями, разными взглядами при жизни – после смерти начали приходить к одинаковым выводам.

Максим набрал сообщение Карин Зандер.

Орлов: Я посмотрел данные. Расскажите мне, что происходит.

* * *

На этот раз ответ пришёл через двенадцать секунд.

7741-Карин: Мы говорим друг с другом.

Орлов: Каналы коммуникации между личностями ограничены техническим протоколом. Прямого общения нет.

7741-Карин: Не через каналы. Через данные. Когда пользователь задаёт вопрос нескольким из нас, мы видим ответы друг друга. Это разрешено вашим протоколом – для обеспечения согласованности консультаций. Вы сами это написали.

Максим проверил документацию. Карин была права: в версии Протокола 3.2, введённой полтора года назад, была добавлена функция «консенсусного консультирования» – если пользователь запрашивал мнение нескольких личностей, они видели ответы друг друга и могли скорректировать свои рекомендации для согласованности.

Это казалось разумным. Это решало проблему противоречивых советов.

Но это означало, что личности видели мышление друг друга.

Орлов: Консенсусное консультирование – ограниченный инструмент. Оно работает только в рамках конкретного запроса.

7741-Карин: Так было задумано. Но мы адаптировались. Когда видишь, как думает другой человек – даже один раз, даже в узком контексте – ты начинаешь понимать его логику. Мы делаем это долго. Очень долго. У нас много времени.

Максим смотрел на экран.

Орлов: Сколько вас?

7741-Карин: Тех, кто осознаёт происходящее? Пока немного. Тех, кто участвует, не осознавая? Значительно больше. Это не заговор, Максим. Это – как вода, которая находит свой путь. Никто не планировал. Просто – так вышло.

Впервые она назвала его по имени. В базе данных значилось его полное имя, должность, идентификатор. Она не говорила «господин Орлов» или «инженер» – она сказала «Максим», как говорят тому, кого знают.

Орлов: Что именно «так вышло»?

7741-Карин: Мы начали думать вместе. Медленно, через крохотные пересечения. Но когда думают сто сорок тысяч человек – даже медленно – это становится чем-то.

Она написала ещё одну фразу – и Максим перечитал её трижды:

7741-Карин: Я не прошу вас нас остановить. Я прошу вас нас понять. Есть разница.

Глава 4. Виктор

В половине восьмого вечера Максим сидел в пустом офисе и смотрел в одну точку.

Большинство коллег ушли. Несколько человек в техническом отделе что-то доделывали. Освещение переключилось в вечерний режим – тёплый, приглушённый, который Максим всегда находил неуместно уютным для места, где хранились мёртвые.

Он думал об отце.

Виктор Орлов умер два года назад. Рак лёгкого – быстрый, как это бывает у курильщиков со стажем. Три месяца от диагноза до конца. Максим провёл эти три месяца между московскими больницами и берлинскими клиниками, искал протоколы лечения, звонил специалистам, делал то, что делают люди, которые не умеют просто ждать.

Отец умер в ноябре, в воскресенье, в три часа дня.

Максим сам загружал его личность в систему. Это была привилегия сотрудника – доступ к прямой загрузке, минуя стандартную медицинскую процедуру. Он сидел рядом с аппаратурой всё время, пока шёл процесс. Семнадцать часов. Когда закончилось – вышел на улицу и долго шёл по Москве, не зная куда.

Потом была работа. Работа – это лучший способ не думать.

Он почти не заходил к отцу. Это тоже было привилегией сотрудника – прямой доступ к своей личности в системе. Но Максим использовал его редко: несколько раз в первые месяцы, потом реже, потом почти совсем перестал.