Сергей Пономарев – Рассказы 39. Тени демиургов (страница 9)
Искатель вздохнул.
Их ведь можно и украсть. Скинет в мешок, взберется на спину желтого чудища – и поминай… Но Поймен уже пообещал ей ночлег.
– Покажу, – сдался он.
Когда вредное солнце вскарабкалось еще выше по белесому небосклону, Имармени вдруг запела. Что-то без слов. Не для тех, кто вокруг, – для себя. Вслушиваясь в незнакомую мелодию, Поймен впервые за долгое время подумал, что солнечный день, несмотря на зной, это красиво. Посмотрел на женщину.
Ее лицо затмило видением: в серебристой ленте, широкой и мятой, отражались светло-карие лучи. Видел ли он это раньше? Поймен не знал.
Имармени приблизилась, спрашивая, кажется, все ли в порядке.
Серые глаза. У зрачка – лучистые. Будто цветок на ткани: золотистые лепестки, черная сердцевина.
А на шее ее блеснула подвеска – желтый стеклянный шарик. Когда-то такие клали в аквариумы.
Поймен спросил, откуда эта песня. Имармени пожала плечами. Агатон оглянулся, и Поймен заметил, как тот утирает слезы.
Остаток пути они молчали.
И Поймен придумал для песни Имармени достойное применение.
Поселок представлял собой россыпь кое-как сколоченных домов. Одни появились на руинах уцелевших построек, другие – просто на земле.
Поймен отправил Агатона домой, Бубалоса в сарай, Монами – на двор. А Имармени повел в мастерскую. Та занимала весь второй этаж его жилища – самого большого кое-как сколоченного дома во всем поселке.
Лита еще не вернулась домой, и искатели миновали кухню без лишних расспросов. Поднялись по лестнице и распахнули заветную дверь.
Первым Поймен заприметил Иана, бога открытых дверей. Тот, как водится, отпер клетку изнутри и дрых на ветоши, которой искатель накрывал панно. Отпирать входную дверь Иан пока не научился, поэтому, услыхав, как она скрипит, ужасно обрадовался – проснувшись, подкатился к выходу из мастерской, и хозяин ловко подхватил его.
– Держи, – сказал он, протягивая Имармени бога, умещавшегося на ладони. – У него сердце из отмычки. Вскрывает все, что можно и нельзя.
Бережно держа Иана в двух ладонях, Имармени изучала его. Броня из темного металла, похожая на панцирь мокрицы; восемь пар тонких металлических лапок – рабочие инструменты. И два круглых лица на обеих сторонах тела.
Если вдуматься – сущий уродец, думал Поймен.
– Очень обаятельный, – заключила Имармени, возвращая божка его создателю.
Тот посадил Иана в клетку и показал искательнице остальных.
Клетки, в которых жили миниатюрные боги, занимали все пространство у одной из стен мастерской. Завидев гостью, узники зашумели: из-за прутьев забарабанило, заворчало, зашипело…
Имармени отпрянула.
– Не бойся, – сказал Поймен.
На них уставились сотни глаз – добрых и злых, прозрачных и черных, звериных и человеческих. Были здесь и те, кто не нуждался в представлении: веселый бронзовый толстячок, четырехрукая фарфоровая девушка, бородач с бычьими ногами, вырезанный из темно-серого камня, и те, кого Имармени знать не могла.
– Из удачной находки, – рассказывал Поймен, – получается бог, который кой-чего умеет. Главное – понять характер этой находки. Наконечник охотничьей стрелы может стать сердцем богини охоты. Но если это стрела, поразившая человека, это уже для бога войны, а вот и он, лучше береги от него пальцы, он безумный кретин… Завитушка с капители – самое то для бога порядка. Сам не знаю, что он может упорядочить, кроме соломки, которую я ему подстилаю, но тоже неплохо… Некоторые боги нужны людям – хранители, скажем, очага. А некоторые – вообще без надобности. Вот, например, бог бессловесной древности, у него в сердце – окаменелый аммонит. Крутой? Но на черта он людям, я как-то не подумал. Молодой был.
Поймен показал почти всех. Посоветовал только не снимать покрывало с клетки, где дремал солнечный бог.
– Но разве можно держать богов взаперти? – спросила Имармени.
– Можно.
– Бедный бог порядка, – вздохнула искательница. – Он в жизни не разберется, что к чему, в мире, где столько всяких «можно» на тех местах, где раньше было «нельзя». Подслушивать, кстати, тоже теперь можно?
Имармени подошла к двери и громко постучала.
Дверь распахнула хозяйка дома.
Поймен каждый раз изумлялся тому, как меркнут прочие в присутствии его женщины. Имармени – тощая, коренастая, взъерошенная – будто потускнела. Крупная, статная хозяйка склонялась над ней, как над ребенком.
Несколько лет назад Лита, первая красавица округи, просто пришла к Поймену. И они просто зажили вдвоем – лучший искатель и лучшая женщина. Все говорили, что Поймену повезло. А он и не возражал. С годами волоокая Лита становилась все краше, а их жилище все уютнее.
Одна беда: Лита мечтала уехать туда, где было бы «лучше». А Поймен никак не мог объяснить ей, что такого места нет.
– Я здесь живу, – ничуть не смутившись, сообщила Лита, – я не подслушиваю, я
Простота и прямота. Как Поймен ценил эти качества в своей женщине! Как здорово они могли задеть тех, кто не привык к самому надежному: простым формам и прямым линиям.
– Поймен делает чудеса, – продолжала Лита, – они нравятся людям. Он богат. Мы богаты. А ты что умеешь?
– Драться, – предупредила Имармени.
– Имармени умеет петь, – вмешался Поймен, – и она поможет мне на следующей ярмарке.
Лита вскинула брови. Имармени собралась что-то возразить, и Поймен торопливо добавил:
– Это через две недели. С меня на это время кров, еда и… Бог. Ведь ты хотела себе одного.
– А с меня? – насторожилась искательница.
– Сыграть богиню.
Губы Поймена тронула улыбка.
– Я научу, – заверил он, приняв молчание гостьи за сомнение.
Искательница вновь приблизилась к богам на продажу.
– И я могу выбрать любого?
Поймен задумался.
– Нет, – решил он, – я сделаю тебе нового.
– Это же долго, – заметила Лита.
«В этом и дело, милая. В этом и дело», – подумал Поймен. И промолчал.
– А это что? – поинтересовалась искательница, приподнимая ветошь, на которой спал Иан.
Поймен не успел остановить ее – искательница уже сняла покров и с детским любопытством разглядывала панно.
– Это шедевр Поймена, – протянула Лита.
Искатель чувствовал ее сарказм.
Что ей панно? Когда он только привел ее в этот дом, она называла его работу то помпоном, то попоной, а он смеялся. Его никогда не задевало, что Лите неинтересно его творчество. Ее любимой картиной всегда было зеркало с собственным отражением; такую ли женщину за это осуждать?
– Это работа, которую я не могу закончить, – признался он.
– Но однажды Поймен закончит, и мы уедем, – улыбнулась Лита.
Пальцы Имармени скользили по поверхности мозаики, едва касаясь ее фрагментов. На полотне шириной в метр и длиной метра в два соседствовали плотно пригнанные друг к дружке детали самых разных цветов и фактур: куски красного кирпича и темно-синего кафеля, фрагмент оконной рамы, белый пластик и что-то черное, глянцевое; бамбуковая палочка, серый пластилин, осколок блюдца…
– Что они означают? – тихо спросила Имармени.
– Не слишком ли много вопросов для одного дня? – вздохнул Поймен. Он подхватил с пола ветошь и снова прикрыл панно. – И не пора ли обедать?
За столом Поймен ответил на все вопросы Литы, включая самую коварную повестку дня: «где будет спать гостья» и «что будет есть ее огромная собака». А затем посвятил все внимание чечевице с консервированной свининой и предоставил слово хозяйке.
Та с упоением рассказывала о себе; затем, почти так же долго и подробно, о своем возлюбленном: умения Поймена, подвиги Поймена, добродетели Поймена. Искатель заметил, как гостья улыбается, поглядывая на него, расцветшего от слыханной сотни раз похвалы.
Ему почему-то стало стыдно.
Новая луна была похожа на монету, почерневшую от времени – такую древнюю, что небесный мастер стирал тень веков бережно, начиная с самого краешка.