Сергей Пономарев – Рассказы 39. Тени демиургов (страница 27)

Молния над головой Семена раскрылась, и рука ласковая принялась почесывать его за ухом.

– Сем, ты как там? – Детский голосок Васи, подобно волшебному эху прошлого, всколыхнул воспоминания.

Семен зевнул лениво, вывернулся, подставил подбородок под пальцы родные. Обернуться бы ему котенком безмолвным да играться день-деньской с клубками заговоренными, но судьбинушка его безрадостная, неотвратимая: сменились почесывания тормошением настойчивым. Спустился Семен с небес на землю нехотя и выполз из прибежища уютного на свет.

Кафе небольшое порадовало его роскошью диванов мягких и выбором яств на витрине в шаге от столика. Особенно Семену приглянулась укрытая зеленой марципановой вуалью принцесс-то́рта – добрая порция взбитых сливок с приятным дополнением в виде прослойки бисквита и малинового джема.

– То-о-ортик, – облизнулся Семен. – Хочу.

– Будет тебе тортик, Сем, – проговорила Вася вполголоса. – Будет. Ты, главное, Йохана отвлеки, когда он вернется.

– То-о-ортик…

– Сем! – подопечная резко хлопнула ладонью по дивану.

Семен замолчал. До поры до времени. Как сказитель искусный, знал он цену не только словам, но и моменту, когда они должны быть сказаны. А сейчас к столику приближался конь нелюбый с подносом.

– Так, му́рутс-ка́ка[17] и латте тебе, принцесс-торта и американо мне, – произнес дух водный в обличье мужчины, выставляя все, что было озвучено, на стол.

Рот Семена наполнился слюной, а душа – завистью: маленькое сладкое счастье досталось не ему. Зато тарелочка с кусочком темного коржа, украшенного светлым кремом и марципановой морковкой, лихо перекочевала поближе к Семену. Он перевел взгляд хмурый на Васю – та подмигнула.

– Зелененький хо… – упрямо начал Семен, но осекся, вдруг вспомнив, что звание сказителя штатного иногда и отрабатывать надо. Да и мысли в голубых глазах подопечной промелькнули явно недобрые.

Семен недовольно полизал лапу, вздохнул и, вперившись в коня нелюбого взглядом немигающим, завел:

– А знал ли ты, Йохан, что рецепт восхитительного творения кулинаров с тарелки твоей впервые описала сказочница Ланглет…

Краем глаза Семен уловил, как Вася улыбнулась и полезла в рюкзак за блюдечком. И в этот самый момент возьми и одолей его грусть-тоска страшная. Вот всем вокруг жить хорошо! У подопечной все по плану складывается, у коня нелюбого – тортик вкусный. А у Семена горемычного что? Он с презрением опустил взгляд на морковную каку.

– …и подумала принцесса шведская, – продолжал сказывать он равнодушно, – «Не хочу морковную каку, хочу каку сливочную!»

– Что, прости? – поперхнулся пришедший в себя конь.

– Что, прости? – удивленно отзеркалил услышанное Семен. Его взгляд запоздало метнулся от тортика к коню, а затем на застывшую с блюдцем в руках Васю.

Забыв про десерты, несправедливо поделенные, Семен высказал обеспокоенное «мау» и схоронился в рюкзаке.

В его недрах он стал безмолвным свидетелем ссоры, что закончилась проклятиями злобными да звоном блюдечка разбитого.

9. Не было бы счастья…

Смеркалось. Я медленно брела вдоль высоких стеклянных остановок через дорогу от вокзала Уппсалы. Снегопад закончился, и теперь о нем напоминали лишь пухнатые белые шапки на крышах да ручьи, стекающие по теплым дорогам в ливневки.

Миссия по возвращению смерти Кащеевой провалилась. Без блюдечка мои шансы отыскать треклятую утку стремились к нулю, так теперь еще и полиция в любой момент с арестом нагрянуть могла. В том, что Йохан на меня нажалуется, я не сомневалась. От бессилия хотелось плакать.

– Вась… Ты прости меня, Вась, – донесся из рюкзака на груди приглушенный голос Семы. – Запамятовал я, что взгляд опускать не должно. Аль, может, торт окаянный попутал. Вкусный торт, видать. Но ты прости меня, Вась! Я не хотел дурного.

Со вздохом я развела бегунки на молнии в стороны. Сема тут же высунул голову наружу, и я ласково его погладила.

– Да ладно, Сем, я сама виновата, что против правил пошла. Думала, так быстрее будет, а теперь вон оно как обернулось. – Я снова вздохнула и остановилась, не дойдя пары шагов до пешеходного перехода. – Ну и ладно. Папка мой и без смерти проживет нормально. Какая ему разница, в каких краях она летает? Шведы вот точно не отловят. А что люди болеют – так я все, что могла, сделала. Эх, знать бы только, как с начальством теперь объясниться. О! Скажу им, что мудрости не хватило. Вот. А то достали: «Василисушка, помоги! Василисушка, на тебя последняя надежда!» Тьфу на них. Не хочу так больше.

– Вась, но тебе ведь нравится последней надеждой быть. И всех выручать тоже нравится.

Я таки не выдержала и расплакалась.

– Нравится, Сем. Очень. Да только что мне теперь делать? – Я попыталась утереть глаза, но слезы продолжили заволакивать взор. – Блюдечко Йохан забрал. А я, если прямо сейчас не уеду, завтра в тюрьме окажусь!

– Я думал, блюдечко разбилось.

– Нет, Сема, то чашка была.

– Так может… – начал было Сема, но замолчал и настороженно повел черными ушами.

Мне тоже почудился очень странный звук: будто лошадь по улице галопом мчится. И звук этот почему-то быстро нарастал. Я крутанулась на пятках. Мимо, сверкнув голубыми глазами, пролетела утка. А по проезжей части вдоль тротуара, ритмично зависая в воздухе, бежал…

– Батюшки, и правда конь! – охнул Сема и спешно скрылся в рюкзаке.

Мое оцепенение спало, стоило серому жеребцу остановиться и фыркнуть призывное «забирайся». Я перекинула рюкзак с котом за плечи, подбежала к гладкой лошадиной бочине, положила руку на загривок и… спустя мгновение выдала растерянное:

– Как?!

За гриву я схватиться, конечно, могла, но умением прыгать на высоту собственного роста не обладала, а утка меня ждать явно не собиралась. В панике оглядевшись по сторонам, я приметила на краю остановки короб с гранитной крошкой и бегом влезла на него. Йохан мой план оценил, подошел ближе, и спустя позорное мгновение я неслась верхом по вечерним улицам Уппсалы за стремительно удаляющейся птицей.

– Придумай! Что-нибудь! Я ее почти не вижу! – прерываясь на тяжелое фырканье, проорал Йохан подо мной.

– Я пытаюсь!

Пыталась я не свалиться. Задубевшие пальцы, вцепившиеся в темную гриву, слабо спасали от скольжения по бокам нэккена.

– Сороки на дереве по правую сторону, – комментировал за моей спиной Сема. – Улетели. Горлица на фонаре. А, проехали… Вась, да накажи уже какой-нибудь пернатой ее сбить. О, галки! О, машина! Машина, говорю! Тормози!

Послышался визг шин. Под басистое «ма-а-ау!» меня мотнуло влево, потом вправо. Йохан заржал и встал как вкопанный. Я полетела вперед, в кувырке сбила что-то громко крякнувшее и с шумом ляснулась об… Обжигающая боль пронзила тело. Я вскрикнула и подавилась полившейся в горло водой. Хаос мыслей застлала чернота ужаса.

Я тонула…

Резко меня дернуло вверх и приложило боком обо что-то твердое. Перекатившись на живот, я шкрябнула пальцами по земле, усыпанной мелкими камешками, приподнялась. Под раздирающий горло кашель из меня полилась вода. Но я дышала! Я могла дышать!

– Жива! Живехонька! – орал на фоне Сема.

Руки подкосились, и я вновь упала на землю. Сил не осталось. Болело все. И очень хотелось спать.

Под потолком средь деревянных балок перекрытия вилась мигающая теплым светом гирлянда из бумажных шариков. На единственной тумбочке у окна горела небольшая лампа с мелкими цветочками на плафоне. Укутавшись в одеяло и шерстяной плед, я сидела на кровати в маленькой мансардной комнате отеля. Рядом, на мягкой сидушке плетеного кресла, свернувшись клубочком, лежал Сема.

– Я не виноват, не виноват, – сквозь сон бормотал он. – Это все конь, конь…

По телу спазмом прокатилась дрожь. Принятый часом ранее горячий душ помог согреться, но не успокоиться.

«Все обошлось, – медитативно повторила я про себя. – Все обошлось».

Я благодарила судьбу за то, что рюкзак оказался открытым и Сема вывалился из него до того, как я влетела в воду. Я благодарила судьбу за то, что с нами был Йохан и он без промедления пришел мне на помощь. Я благодарила судьбу…

В дверь постучали, и чуть погодя в комнату протиснулся ни́ссе – местный домовой. Ростом он был с тумбочку, носил серый кафтан, красный колпак и пышную, белую, словно вата, бороду. Молча он водрузил на пустующую кровать стопку высушенной одежды, преимущественно моей, и светлый короткий парик, а затем растворился в воздухе. Снова раздался стук, и теперь в комнату вошел лысый Йохан с двумя стаканами кофе в картонном капхолдере и с пакетом обещанных суши. Он поставил покупки на подоконник, повернулся ко мне:

– Ну как успехи?

Я с трудом оторвала взгляд от его гладенькой макушки и посмотрела на блюдечко, которое бессознательно покачивала в руках все это время. Оно было черно, как сажа.

– Без изменений, – покачала я головой. – Что-то не так, но я не могу понять, что именно. Может, утка спряталась? Там, где совсем нет света.

– Знаешь, да, – кивнул Йохан. – Я думаю, ты права. – Он мягко, но уверенно забрал у меня блюдечко и заменил его стаканом горячего кофе. – Давай перекусим, отдохнем, а завтра с новыми силами…

– Спасибо тебе, Йохан.

Нэккен вздохнул и, ничего не ответив, принялся распаковывать суши. Я отхлебнула латте и уставилась на яркую половинку луны за окном. На душе стало чуточку теплее.

Когда я проснулась, комнату заливал серый утренний свет. В плетеном кресле теперь сидел Йохан, уже в парике, и неотрывно всматривался в блюдечко, что еле заметно покачивалось в его руках. Сема устроился на спинке и, опершись передними лапами на плечо нэккена, сосредоточенно хмурился.