Сергей Платонов – Мир приключений, 1928 № 09 (страница 10)
Отсюда ясно, что ни одна из сил природы, доступных нашему наблюдению и изучению, не приходит к нам из пространств высшего числа измерений и сама не распространяется в них.
Да и в случае простой кривизны трехмерного пространства произошел бы полный беспорядок во времени событий, так что существа прошлых времен постоянно появлялись бы между нами, и весь окружающий мир был бы для нас миром непрекращающихся чудес.
Вот почему, не касаясь литературной стороны рассказа Красновского и не приходя подобно выведенному здесь профессору Бруксу в гнев по поводу принципа относительности Эйнштейна, я скажу только одно. Все то, что тут описано в виде «шутки первого апреля», ежеминутно случалось бы на каждом шагу между нами, если бы все эти «многомерности» и «кривизны» вселенского пространства не были простыми продуктами нашего воображения, постольку же имеющими общего с современным естествознанием, как и все остальные чисто фантастические рассказы. Если автор задавался этой целью, то он вполне ее достиг.
Систематический Литературный Конкурс
«Мира Приключений» 1928 г.
В каждой книжке «Мира Приключений» печатается по одному рассказу на премию в 100 рублей для подписчиков, то есть в течение 1928 г. будет дано 12 рассказов с премиями на 1200 рублей. Рассказ-задача № 1 напечатан в декабрьской книжке 1927 г.
Основное задание этого Систематического Литературного Конкурса нового типа — написать премируемое окончание к рассказу, помещенному без последней, заключительной главы.
Цель Систематического Литературного Конкурса — поощрить самодеятельность и работу читателя в области литературно — художественного творчества.
В лесу — процеженный сумрак храма. Тихо, торжественно. Сосны- рдяные, прямые и стройные, рядами готических колонн тянутся к высокому куполу Разлапые, ярко-зеленые ели разбросаны меж колоннами, как шатры первобытного становища. По взгорьям, мягко-округлым, что женские груди, мелко курчавятся серые мхи, — коврами пестротканными выстилают они подножья колонн. Если всматриваться долго, кажется, будто груди-шиханы дышат спокойно и ровно, еле заметно вздымаясь.
Солнце кружится в небе не ярком, северном, застиранном частыми дождями до потери окраски. Кружится солнце: сползет за размытую линию дальнего леса, охватит полнеба колыхающим заревом и через пас или два выплывет снова, чуть ли не там же, где село. Возлюбило солнце унылый безрадостный Север и хочет его заласкать как хилого дитятю, долго росшего без материнской ласки.
Впрок идет ласка. Парным молоком теплого тумана омываются вечерами низкие топи. Озера дымятся в нагретых за день берегах. Влажным, пахучим паром дышат открытые поры земли. Тучнеет суглинок под раскаленными слоями перегноя. Целебным компрессом одета застуженная земля. Воскресают зачахлые зерна, выгоняют ростки навстречу подобревшему солнцу. Буйная сила скрыта и в этой убогой землице, только надо ее разбудить. И будит, усердно будит, ставшее неожиданно чивым скупое северное солнце.
Северная весна хороша, как и всякая весна.
— Ари-и-ша!..
Голос со стороны лесничего дома, голос сочный, грудной, отчетливый, но здесь, у водопада, его не слышно, хотя и не шумен водопад. Крутобережная лесная речушка — как крутобедрая девка в узкой и тесной одежке. От недавних дождей пополнела и стала рекой. Тесно ей пробираться по проторенной веками дорожке, узко ей обычное ложе, как девке на-сносях узеет девичье платье.
А тут еще плиты гранита, как две широкие ступени, зачем-то легли на пути. Скользит по ступеням вниз речонка без шума, только с каким-то довольно радостным ворчаньем. Смотреть издали — как будто бы плавно-густое, иззеленя-синее что-то ползет. И только поодаль, значительно ниже, кудрявится белое кружево пены. Справа и слева лежат валуны, камни — не камни, горы — не горы — формой похожи на побитые яйца каких-то допотопных чудовищных птиц.
— Ари-и-на!..
На окрик, из-за валунов, — дуло винтовки, затем — голова в красном платочке. Повела глазами по сторонам, прислушалась.
— Ари и-ин-на!..
Быстро — чуть глазом успеешь моргнуть — на самом большом валуне, как на постаменте, памятник вырости успел: выше колен сапоги, штаны с оттопыренными ушами, мужская рубаха — горой на высокой девической груди, винтовка победно торчит за спиной.
— О-го-го-го!..
Звонко, переливчато запрыгало Эхо и замерло где-то, как будто споткнувшись.
— Вон ты где! А я все зверье взбулгачил, тебя искавши…
— Что спешно понадобилась? Аль давно не видал?..
Стоит подбоченясь, тихо смеется, а губы как будто намазаны клюквой.
— Посланный с пограничного пункта. Опять контрабандисты шалят. Надо скакать.
Спрыгнула с камня и на шею.
— Когда вернешься?
— Боюсь, не раньше завтра. Трусить не будешь одна-то?
— Не впервой. И по неделе оставалась.
Споро, привычно оба шагают но еле заметной тропинке.
— Семян цветочных не забудь, Павлик. Красных маков побольше.
— Картошку бы лучше садила. Опоздала с цветами.
— Я тебя маками буду кормить, чтобы крепче спал.
И оба смеются молодым, беззаботным смехом.
Павел кивнул головой на полянку поодаль:
— Вот где картошке расти… Вскопать бы.
— Не лучше ли маки посеять, Павлуша?..
И снова смеются, беспричинно, по-детски.
— Ты сама — ярче махрового мака!
Обнял, схватил за бока, смял и хотел поцеловать. Неловко наткнулся на винтовку. И оба хохочут.
Из-за сарая, где слышна возня лошадей — кривоногий Абрам. Не идет — катится, ноги — колесо без спиц, — сподручнее лошадь обхватывать.
— Ермолаич, пора! Начальник наказывал, чтоб духом…
— Трогай! До увиданья, Ариша!
Поцеловал, за угол — и на коне, — все в одно мгновенье.
— Постой, провожу, а то Гнедко застоялся…
— Да ты хоть оседлай. Подождем..
— Не впервой!
По коряжистой дорожке скачут трое, гуськом: впереди амазонка в ушастых штанах, без седла, за нею — смеющийся Павел и в хвосте — круглоногий Абрам.
Влажным дыханием полон лес. Ноздри женщины и лошади тянутся жадно навстречу плывущим ароматам. Кто — то невидимый брызгает всюду душистым хвойным экстрактом. Лесная мелкота жужжит, верещит, щебечет и крутится, крутится в беспрерывной любовной игре. Разноцветные бабочки, — подвижные цветы — порхают по цветам неподвижным.
За полдень солнце отмеряло. Скоро и домик лесной. Далеко проводила Ариша своего Павлика, даже Гнедко приустал, голову низко понурил, лениво бредет. Или, быть может, опьянел от лесных ароматов бесполый Гнедко.
Край горизонта с востока темно-синим завешан. Туча — не туча, как будто оттуда медленной лавиной поток густой кубовой краски ползет. Треснуло что-то вдали, неуверенно повторенное эхом. Еще и еще в разнобой. Гром или выстрелы? То и другое частенько услышишь весною в лесу. Гром нам надежду несет, гром — это музыка лета. Выстрел — свирепое дело, связан он с кровью всегда.
Вот и лесная сторожка. Ариша вздохнула влюбленно, довольный заржал и Гнедко.
Кубовый занавес выше всползает по небу. Слышно, как кто-то невидимый сзади лениво ворошит гигантские железные листья. Идет подготовка к торжественной феерии и все присмирело. Даже солнце конфузливо скрылось куда-то.
По сердцу Арише лесные бури, да и всякие бури вообще. Есть что-то общее между вешней грозой и женским юным, взрывчатым сердцем. И та и другое повинуются каким-то скрытым и темным законам. И там и здесь — вековые загадки.
Ветер порывисто тряхнул кронами сосен. Что-то всколыхнулось в груди высокой у Ариши. Что-то влечет на простор, навстречу надвигающейся буре. Сил нет сидеть в спокойном, защищенном углу. Кажется, спрячешься — и трусливо пропустишь что-то волшебное, самое нужное в жизни. Сказку какую-то неповторную не узнаешь, сказку, которая говорится однажды. Жадно тянется Ариша навстречу сказке. С буйным трепетом сердца обежала любимые места близ лесной пограничной сторожки, побывала у водопада, где гигантским гнездом чернеют гигантские яйца допотопной неведомой птицы, сама птицей взлетела на лысое взгорье, откуда так призрачно синеются влекущие лесные дали. Взлетела, окинула взглядом просторы, раскинула руки и ждет, когда сказка начнется. Как будто повинуясь сигналу, с треском разорвалась кубовая завеса, а за ней — полосы нестерпимо-яркого света. Раздирают на части завесу, рвут в клочья вдоль и поперек, а завеса, знай, смыкается снова, ревниво бережет то, что за ней происходит. Гулы и громы, и залпы, и тысячекратные отклики растерявшегося эхо. Сказка началась! Клубы за клубами дыма с огнем изрыгает низко нависшее небо. Миллионы невидимых орудий ведут несмолкаемую перекличку. Миллионы жерл одновременно выбрасывают снопы огня. Бушует небесный пожар! И, чтоб его потушить, как-то сразу спустили все шлюзы. Будто все озера сразу опрокинули свое содержимое над лесом.
Мокрая до нитки и счастливая до отказа вернулась Ариша в сторожку. Сбросила липкое все и сбежала с крыльца, — и снова под теплый, так ласково хлещущий душ. В сумраке вечера, как мрамор живой, долго отдавалась щекочущим ласкам дождя. Тихо смеялась, словно воркуя. Наслаждалась и млела, слушая шумную сказку. Повернулась к крыльцу…
У крыльца, под прикрытием навеса, бессильно опершись на ступеньку, чернеет чужой человек…