Сергей Переверзев – Петроградка (страница 23)
Цвельба, как ярмо, через голову снял ремень басухи и надел огромную дубленку. Теперь в его фигуре акцент с ушей сместился на тонкие ноги.
Пузырь, протирая пузом установку, боком поплыл к двери, изящно поддев задней рукой пуховик. Есть, знаете, такое изящество в толстых людях с заостренным конечностями. Они даже танцуют, как на отточенных карандашиках. А пальчики-морковочки? Миша с первого класса любовался, как Пузырь достает ими пенал из ранца.
Миша распрямился, двинул затылком в деревянную балку, цыкнул что-то типа «цука» и побежал догонять.
– А потому что человек рожден не для счастья, а во испытание, – сообщил он пустому чердаку, как бы оставив за собой последнее слово.
Пробегая из башни вниз, он подхватил за талию свою Шпендру, которая испуганно высунулась из двери на шум, и поцеловал ее в тонкое ушко:
– Маруськин, чмок на счастье!
Что я знаю про счастье? Да ничего.
Может быть, прав Цвельба с его умствованием (лишь бы в наркоманы не подался). А может быть, прав Миша с его чувствами и страданиями, так мало на счастье похожими.
Но мне почему-то кажется, что по-настоящему счастлив Нирваныч, который живет и не тужит.
Что я знаю про испытания? Я их не люблю.
Одно я знаю точно: психология – тоже наука недетская. Она почти никому пока не навредила.
О пользе спорта
Мы сидели с ним у окна и смотрели на мороз.
Это было уже после того, как все произошло. Его окна выходят на перекресток, этаж высокий, поэтому он видел начало.
Я зашел к нему расспросить, что он видел, и справиться про здоровье. Он подъехал ко мне на своей коляске, подтянув за собой сервировочный столик. Я уселся в кресло.
– Как оно случилось-то? – спросил я.
– Да мы с ней поругались опять. Все время мы с ней по ерунде ссоримся. Не права она. Я же взрослый человек, ну сколько можно воспитывать. Здоровый образ жизни – прекрасно, но не в таком ведь состоянии!
– К маме поехала?
– Не знаю. Хлопнула дверью, а я в окно смотреть – в какую сторону пойдет: к маме или в магазин.
– Понятно. И все-таки, ты видел, как все случилось-то?
– Это потому, что она не выспалась. Вот и срывается на мне. Кто-то всю ночь дверью на лестнице хлопал. А она встает рано.
Возмутительный тип. Невозможно разговаривать. Носится со своей Наташкой, как дурень с писаной торбой. Но я стараюсь не раздражаться, все-таки у человека такая травма.
– А у тебя из окна весь перекресток как на ладони.
– Да, я на аварии отсюда смотрю. Каждый день бьются. Я сначала им в окно кричать пытался. Теперь просто смотрю.
Наш перекресток организован очень разумно: до перекрестка три полосы, а за перекрестком две. Когда стоит пробка, а на Петроградке это значит каждый будний день, – без аварий на таком разумном перекрестке никак.
Один, самый умный, летит третьим рядом, пробку объезжает. Второй, самый вежливый, поперек крадется, благодарит всех, вперед не смотрит. Ну и…
Вообще, мы всей парадкой любим эти аварии. Это, как-никак, событие, новые знакомства.
Апсатыч даже с пивком к ним ходит. С потерпевшими беседует. С гаишниками знакомится. Пёсдель по умной голове все вместе гладят.
– Сижу, в окно смотрю. Сам понимаешь, что мне еще делать-то в этой коляске. Внизу Поликарп в свою «Ниву» лезет. Грустный такой.
– А чего грустный-то?
– Не знаю. Он, когда веселый, снег сначала рукавом счищает. А тут сразу поехал. Значит, грустный.
– Тебе чаю еще плеснуть?
– Да, давай. Ну и вот, Карп по Зверинской к Нестерова на перекресток выезжает, и тут ему н-на… А мне же из-за края дома не видно.
– Что не видно?
– «Кадиллак»! Задом по Нестерова, вот что. И Карпуле в правую дверцу – получите, распишитесь. В общем, Карпик эдак не спеша вылезает. Этот из «кадиллака» – тоже. И разговор вроде бы у них намечается. А тут Наташка моя появляется. Злая, на мое окно не оборачивается, знает, что смотрю. Побежала. Это она автобус, мол, увидела. А я-то знаю, для меня бежит. Очень красиво она бегает. Ну, ты видел. Изящно, на носочках. Кроссовочки у нее миниатюрные, сама легонькая, приземляется тихо-тихо. Длинные ноги джинсиками обтянуты. Хвост из-под шапочки по спине… Даже ниже… Шлеп-шлеп…
– Ну? Чего замолчал-то?
– А, да. Физкультурник какой-то за Наташкой из-за дома выскочил. Видимо, пожить подольше хочет. Руки болтаются, ноги кривые. Кедами своими вонючими шлепает. Оттеняет Наташку, в общем. А сам при этом на джинсы ей… Смотрит…
– Да что ж такое? Не замирай ты, елки-палки.
– И бегут: она впереди красиво, с рюкзачком ее малюсеньким, а этот сзади, в «петушке». И Апсатыч тут как тут, естественно. Знаешь Апсатыча с третьего этажа? У него еще собака молчаливая.
– Как не знать.
– Скучно ему. На аварию выполз посмотреть. Баночку пивка на ходу уже вскрывает. Ушанку не урони, Семен Апсатович! Это я ему через стекло крикнул. Я любуюсь. Ею, конечно. Солнце стразиками на рюкзачке играет. Белые кроссовки… всегда с белыми кроссовками так – будто они земли не касаются. Антилопка моя! Для меня бежит, старается, понятно же! Куда там, бежит, летит! А я как бы с нею вместе…
– Ну! Говори же!
– Помнишь, в детстве так бывает, бежишь с горки и понимаешь, что, если остановишься, упадешь лицом. Поэтому бежишь башкой вперед, пятками вверх, вот-вот звезданешься…
– И?
– А теперь представь, лед под ногами. Питер же, блин.
– Это у нас кто-то по ночам воду на тротуар льет хрен знает зачем.
– Ну да! А у меня чуть сердце не лопнуло! Беги, Наташка! Пожалуйста, не падай! Пятки у нее все выше закидываются, а личико совсем вперед. Даже, знаешь, досада какая-то во всей фигурке заметна стала. Хотела ведь передо мной красиво пробежать, мол, смотри, что теряешь, а тут такое! Ну и хрен этот в «петушке» за ней впритык – с той же проблемой ускоряться начал. Он и так-то корявый, а на льду совсем приуныл. Смотреть противно. Так ему и надо, я считаю. Скажи?
– Да-да. Дальше?
– Удивительно, как они с Наташкой синхронно ногами работать стали, как конькобежцы прям! Ускорились одновременно, наклонились одинаково и пятки все выше поднимают. Странно даже, что Наташка ему пятками по роже не начпокала. Ну а за ними Апсатычева ушанка заскользила. Апсатыч не уследил! Думал, догонит. Ни шиша. Он сам уже на четвереньках. Поскользнулся. Ради пива раскорячился, конечно, ты же его знаешь. Скользит на четвереньках, только рука с банкой вперед торчит, – к перекрестку поехал, сверкая банкой, как говорится, на морозном солнце. Его собаке за такую позу медаль бы дали. Прямо на шапку банкой показывает. Уклон у нас, что ли, к перекрестку. Они что-то все туда заскользили. Если бы Карпуля с этим упырем на перекрестке так своей аварией заняты не были, могли бы, наверное, предотвратить… Но не предотвратили. Разговаривали.
– Что предотвратить-то?
– Не знаю, как назвать. Ну ты понимаешь.
– Как они все побились-то?
– Ну как как. Физкультурник этот… А поделом ему! Если бы он на «кадиллак» налетел, как-то полегче получилось бы, наверное. А он на «Ниву». Прямо как в тетрисе, уголочком на капоте остался. Лежит, плачет. Апсатыча тоже можно не жалеть, он к финишной прямой уже на пузе доскользил. Закатился под «Ниву» – лежит, пиво свое сосет. Счастлив. Даже ногу за ногу закинул, как Наташка, когда на пляже попой кверху на море смотрит. Только он в валенках. Ну и Наташенька! Плашмя в грязную дверь, холодную, железную! Понимаешь? Повернулась ко мне, пальчик под носом держит, глазки на мокром месте и прямо в мое окно смотрит! Я с пятого этажа чуть не выпрыгнул! Ну а что делать? За костыли – и к ним. Наташка потом меня сюда поцеловала.
Не понимаю таких людей.
Я сам из окна видел, как эта Наташка его учила шпагат делать. Сумасшедшая, в самом деле. Пах порван. Он теперь на кресле с колесиками катается.
Хотя бы в окно почти все, что нужно, увидел, и то хорошо.
Я думаю, спорт затем и нужен, чтоб целовали. В остальном-то, если спросите мое мнение, польза от него так себе.
Любовь и Геннадий, или Эффект бабушки
Елена Семеновна очень любит килечку под водочку. Это ее любимая вкуснятинка.
У нее есть новая дверь – с глазком. Старая была без глазка, но Николаич когда-то ее заменил. С тех пор много лет Елена Семеновна считает эту дверь новой, а ту старой. Проходя мимо нее к лифту на первом этаже, так ее и называет. Не вслух, а про себя.
Вот пример прогресса, который я хотел тогда вспомнить, но забыл. Новая дверь!
Она, во-первых, явила собой развитие, то есть движение вперед. Если не верится, посмотрите на первом этаже на старую дверь, и все станет очевидно.
А во-вторых, она улучшила качество жизни Елены Семеновны. Жизнь эта наполнилась наблюдениями. А значит, перед смертью Елена Семеновна с новой дверью будет более информирована, чем Елена Семеновна со старой дверью.
Так всегда с научно-техническим прогрессом. Он делает жизнь людей значительно лучше.
Еще у Елены Семеновны есть дверь напротив, потому что квартир на площадке две. За этой дверью Елена Семеновна теперь может наблюдать. В глазок. Уже много лет подряд.