Сергей Переверзев – Петроградка (страница 22)

А потом отправились в пышечную на углу, где работает Галина Викторовна, пить кофе со сгущенкой. Мысли о Галине Викторовне не давали Апсатычу покоя ни днем, ни ночью.

Сходство усиливалось еще и тем, что тощий хулиган был тоже в майке. Очень похоже.

Твердая поверхность была найдена в туалете, клиент был водружен непосредственно на нее для нанесения ему непрямого массажа сердца. А мы, опять же, знаем, что такой массаж состоит из удара кулаком в грудь.

О том, что он просто принял снотворное, и о том, что говорил Апсатычу уходить – спать, мол, надо, а тот еще утверждал, что день же, кто ж днем спит, и какое вообще снотворное, а ведь как какое, когда днем без него не уснуть, Николаич позже ему рассказал, когда они сидели на кровати и что-то пили.

Я это вам тоже уже рассказывал, вы ведь помните, наверное.

Апсатыч, надо отдать ему должное, разводил руками и повторял: «Кто ж знал-то!» Со снотворного, он думал, так не падают, поплавнее, думал, как-то.

Оба также отметили как большую удачу тот факт, что массаж сердца был реализован непосредственно в туалете, ибо так сильно, по словам самого Николаича, его никто в мире еще не бил. Прям, говорит, в душу меня поразил ты, Фаридушка, вот и стошнило, мышицы болят даже. Не дай бог, сказал, никому такого пробуждения.

И Апсатыч, и Николаич не спешили снимать при этом ведро с ноги Фарида Юнусовича.

«Вот опять. Пытался и не смог… О чем это они? Шланг какой-то…» – приходили Фариду Юнусовичу в голову мысли, которыми он не мог гордиться. Он давно решил гордиться только теми мыслями, которые придумал сам. Эти же конкретные мысли были рождены обстоятельствами.

Все, что он мог сделать сам в этой ситуации, – лишь сопроводить эти мысли печальным взглядом, к примеру, в окно. А там, в окне, к слову сказать, действительно функционировал шланг.

Николаич, обладающий высоким эмоциональным интеллектом и не занятый физической работой, взялся за объяснение.

Это, говорит, я сегодня убрать забыл. Я же говорю, подвал осушаю. Забочусь, говорит, о вас, как о детях малых. А куда ей, родной, течь-то еще? На мостовой потопчут-потопчут, подмерзнет, и вот те, значица, нормалды.

Николаич, конечно, переполнен любовью к ближнему, но на счет нормалды я не вполне уверен.

Этим я не хочу сказать, что осушать подвалы в мороз неразумно – я не знаю требований и ограничений этого технологического процесса. Возможно, осушать подвалы нужно всегда. Сразу, как только они намокают. Но меня настораживает вода, которая льется на зимний тротуар.

Почему этот случай я посчитал важным, вам станет понятнее чуть позже, наберитесь терпения, я не могу все сразу рассказать. Как вспоминаю, так и рассказываю. Но главное, именно этот случай наконец поможет выздороветь измученной душе Фарида Юнусовича, душе доброго врача, которому иногда удается помочь людям.

Счастье

Пузырь и Цвельба уже ждали. Нирваныч, как всегда, опаздывал.

Пузырь – толстенный мужик с очень маленькими руками и ногами – ударник в музыкальной группе «Дылда для Дыбли». Сейчас он положил по привычке локти на пузо, а маленькие пальчики сцепил замочком меж грудей. Пупок его светится из-под синей футболки.

Кличку еще в шестом классе ему придумал Цвельба в отместку за свою. И этим ему очень помог. До шестого класса Пузырь был Пингвином. «Потому что тело жирное в утесах», – поясняли знающие люди.

Настоящими у Пузыря были имя Семен и отчество Ефимович.

История клички Цвельбы проста – только он на уроке труда сумел вспомнить, как называлась хреновина, которую именно так называл наш трудовик. Цвельба тощий и ушастый. Если честно, вылитая цвельба, хотя я до сих пор не знаю, что это такое. Цвельба – бас-гитарист.

Его имя, а тем более отчество я не помню, а может быть, даже не знаю. Простите.

Нирваныч любит Нирвану. Челка до носа, свитер до колен, наушники размером с голову и невозможно докричаться.

Его настоящее имя знает один милиционер (а теперь уже полицейский), который работает на станции метро «Спортивная». Мы стесняемся у него об этом спросить.

Опаздывает Нирваныч всегда по одной причине – метро. Он не умеет выходить на правильных остановках, если едет достаточно долго.

Лишь раз он опоздал потому, что попал в отделение тогда еще милиции. Тоже в метро. Грустная история, которая показывает, как плохо быть не таким, как все, и как вредно упорство, а еще – что сила музыки иногда может быть деструктивна.

Знаете, как обычно бывает в метро зимой – все двери открыты и болтаются, а одна почему-то заперта. Именно ее и атаковал ослепленный музыкой Нирваныч – бился в дверь, как стерлядь на нересте, на чем и был пойман.

Когда выяснилось, что Нирваныч все-таки не наркоман, а соло-гитарист, они подружились с милиционером.

Нирваныч даже в церковь его водит по воскресеньям.

Сейчас Нирваныч, видимо, в метро. Его еще нет.

Миша открыл маленькую зеленую дверцу в башню, привычно присел, проходя под деревянным стропилом, обнял длинного Цвельбу, шлепнул по микроладошке Пузыря и мрачно уселся за синтезатором.

Миша единственный из четверки имеет музыкальное образование, а потому служит в группе солистом, тромбонистом, клавишником и основателем. Он же готовит аранжировки, но записывать их заставляет любознательного Цвельбу. Чтобы все оставались счастливыми.

Кличкой в школе ему всегда служила фамилия. Фамилия воспитала в Мише характер. Когда у него родится сын, он тоже через это пройдет.

– Че нос повесил? – Пузырь грубоват. У него ручки и ножки мерзнут зимой.

– А ему Шпендр опять дырку в мозгу прокрутила. – Цвельба недолюбливает Марию Ивановну за то, что она превосходит его в любознательности.

Именно по этой причине он в свое время распустил слухи, что Миша вышел замуж за поволжского немца. В чем-то он был прав.

– Да я сам накосячил. Сидит она, чай мне кипятит, дернуло меня робота ее обстирать. – У Миши есть привычка выражаться прилично, сформированная годами супружества.

– Несчастная баба, живого мужика ей мало, о роботе мечтает… Дыблик, сделай ей буратину, пусть радуется. – Пузырь постучал ладошкой по маленькому кулачку. Этот жест он считает мужественным, поэтому часто его повторяет. Обычно не к месту.

– Да, Пузырик, несчастная… Чего ей нужно, а? Вот скажи… – Миша посмотрел себе на коленки.

Отвечать взялся Цвельба. В школе, отвечая на сложные вопросы, он прижимал руки к длинному телу, начинал слегка извиваться и, прежде чем сказать, старательно набирал воздух. Сейчас, извиваясь с гитарой наперевес, он начал:

– Счастье, Дыбля, оно состоит из слоев. Сначала здоровье – ничего не должно болеть. Вон у Пузыря, когда живот не болит, он же счастлив, как животное. Ать…

Пузырь из положения сидя пендельнул Цвельбу маленькой кедой. В круглый солнечный луч смотрового окошка выстрелил столб пыли.

– Ух, у тебя попец запылился, Цвельбик.

– Ты, Пузырик, смотри, как-нибудь ножка застрянет, будем всегда вместе ходить. – Цвельба двумя пальцами выдернул штаны из ложбинки. – Так я продолжу. Потом социум. Это, например, работа либо зарплата какая-никакая. – Цвельба мечтательно возвел глаза к крыше, но спохватился и серьезно продолжил: – Однако ж бывает, и здоров человек, и работа есть. В общем, все, что ему папа с мамой в детстве нарисовали, имеет. А вешается.

– Ты к чему, Цвельба, хорош мудрить… Давай уже по существу.

– Я к тому, что главное – творчество. – Тут Цвельба погрузился в задумчивость. Надо было ждать.

– Эй… – не выдержал Миша.

– Тут и пузо болеть может, и денег может не быть, а человек счастлив. – Цвельба навел на него прояснившийся взгляд. – А Шпендра твоя как живет? Книжки какие-то старые, подсчеты какие-то… Вот и страдает…

Миша потер бороду:

– А как надо?

– Сам не знаю. Как Нирваныч, вот как надо. – Цвельба подумал немного, скосил глаз и добавил: – Или вон как Пузырик. Пожрал, пупочек футболочкой обтянул и давай в свои маракасы стучать… – Он вильнул попой, так как Пузырь приподнял ногу.

– Где ты такое прочитал-то? – Бить Пузырь не стал, так как его и впрямь пугала теперь перспектива застрять ногой в тепле Цвельбиного тела.

– Передачу смотрел про счастье.

Миша привстал и дунул в тромбон. Опять мимо нот, по-птичьи.

– И ты туда же, Цвельбик. Счастье логикой на части делить. А оно не делится. Нелогичное оно. – Миша почему-то почувствовал себя несчастным.

Пузырь шибанул по литавре и крутанул палочку на пальце.

Он научился крутить все что угодно вокруг большого пальца еще в третьем классе. И сорвал этим восемь уроков подряд. Даже старая училка литературы, которую они звали обсосышем, украдкой под столом пыталась научиться.

– Ну где Нирвана, е-мое? – Цвельба пытался вернуть слух, ковыряя пальцем в ухе. Так близко от таких больших ушей в литавры бить нельзя. – Вечно он…

Пузырь сложил ладошки на коленках и, вытянув шею, выглянул в круглое оконце.

– Зырьте, пацаны, как этот залип… А этот его… Е-мое! Зырьте! – Пузырь всегда плохо формулирует.

Когда в школе он рассказывал, как увидел зайца, кроме «пацаны, там чувак с ушами» от него ничего нельзя было добиться.

– Сейчас Нирваныч пойдет, как назло. Опять его загребут. Надо бы нам туда.

Пузырь с кряхтеньем распрямился, упершись плечами в свой пуховик на крючке в деревянном стропиле. И прижал картошку носа к морозному солнцу в стекле, вынимая шарф из рукава.