Сергей Павлов – Наглая ложь. Повесть о людях со звездами (страница 6)

Биографию свою Адель, как и Остап Бендер, тщательно скрывал и, как и Остап Бендер, сообщал из нее одну главную особенность: «Русский язык для меня не родной». Несмотря на эту проблему (а по национальности он был помесью испанского еврея с немцем), то ли еврейская жадность, то ли испанская гордость мешали ему принять на работу корректора и статьи он просматривал сам. Результат был ужасающий! Мало того, что запятые и прочие знаки препинания бывали просто пропущены или стояли совершенно невпопад, но иногда статью заполняли феерические опечатки.

Одной из таких ошибок стала некая «эротическая капитель» (вместо «канители»). В комментариях долго пытались понять, что автор имел в виду, и как должна выглядеть колонна с таким навершием. Редакция гордо отмолчалась, как обделавшийся на балу интеллигент, а после тихо исправила текст. В таком состоянии Адель подошел к дню своего «триумфа».

В один прекрасный день Егор разместил на сайте проходную для себя статью, посвященную Пастернаку и его тяжелой судьбе в СССР под гнетом коммунистического режима, после чего отправился отдыхать перед новой, уже привычной, поркой на ТВ. Как говорится, «…ничто не предвещало беды…».

Вскоре ему позвонили, чтобы кое о чем сказать…

Слегка обеспокоенный, он прервал отдых и обратился к компьютеру. Стоило ему прочесть свою же статью в его же журнале и седые и не только седые волосы его стали дыбом, он просто не поверил своим глазам. Можно было сгоряча подумать, что на сайт журнала проникли ольгинские хакеры, но проверка показала, что он САМ своими руками написал:

«…Стихотворение Шекспира „Гамлет“, переведенное Пастернаком…»

За сим следовали отлично известные всем, хоть немного знающим Пастернака, строки:

«…Гул затих. Я вышел на подмостки…»

Статья эта получила мощнейший резонанс. Тысячи людей пеняли Аделю на вопиющую неграмотность, уверяли, что он не знает не только Пастернака, но и Шекспира. Издевательски предполагали ему формулу «Я эту пастернаку не читал, но одобряю!» «Пастернак я знаю отлично, он в салате хорош!»

Не прекращались и звонки. Не прошло и часа, а Адель почувствовал себя не только Пастернаком, а прямо таки Мандельштамом в ЦДЛ на заседании о разборе его творчества. Каждый его друг не преминул произнести монолог, в котором заявлял, что он, конечно, друг, но… Вскоре Адель стал близок к тому, чтобы пойти путем Есенина и лишь отсутствие инвентаря помешало этому трагическому происшествию.

Ближе к вечеру поток звонков и комментариев поутих, но под конец дня ему позвонили из театра, в котором он когда-то работал, чтобы сказать, что и туда тоже звонили узнать, действительно ли там работал режиссер Адель. Не забыли и спросить, с чего вдруг такой интерес к его весьма скромной персоне.

Уже было выпито лекарство аптечное (несколько капель) и лекарство народное (грамм двести), а впереди маячило то самое ток-шоу на ТВ и в этот момент позвонили оттуда напомнить. Весь истрепанный сегодняшними событиями, Адель рявкнул в трубку на вопрос о темах:

– Ни Пастернака, ни Шекспира!

– Чего-о? – изумились в трубке.

Адель моментально повесил трубку, и тут только до него дошло, что если кто-то в городе и не знал о его досадном ляпсусе, то теперь и эта последняя вероятность, пожалуй, утрачена.

Но голод не тетка. Поразмыслив, Адель взял себя в руки настолько, насколько это было возможно, перезвонил на телевидение и со всем согласился. В конце концов, быть идиотом за деньги лучше, чем быть идиотом бесплатно.

Этот эфир казался ему бесконечным. В каждом случайно брошенном взгляде ему виделась ехидная усмешка, в каждом слове угадывался тайный подвох, в перерывах ему казалось, что за спиной шепчутся именно о нем и его нелепой ошибке.

Ведущий тоже заметил его нервозность: на невинный вопрос о здоровье Адель ответил невпопад, как, впрочем, и на все вопросы в этом эфире, и еле досидел до конца, каждую секунду ожидая, что вот сейчас, сейчас всплывет эта помесь Шекспира с Пастернаком и его засмеют не только в этом зале, но и по всей стране.

Лишь дома он, наконец, смог вздохнуть спокойно и порадоваться, что его журнал не какой-то там «Нью-Йорк цайтунг», а малоизвестная заштатная контора. Эта минута славы была ему даром не нужна, и он, было, вычеркнул ее из истории недрогнувшей рукою, но тут ему позвонил еще один его друг – старый диссидент Вениамин Егорович Заднепроходский.

Человек этот, очень гордый и обидчивый, более полувека боролся с советской властью. Особенно гордость его отмечалась в его фамилии, которая составляла немалую часть его гордости. Фамильной.

Фамилия его была дворянской, и он особенно подчеркивал, что происходила она от его казацких предков из Сечи, ходивших за Днепр. Сколько раз ему приходилось подчеркивать, где именно ставить ударение и рассказывать историю происхождения фамилии, представить невозможно. Всякий раз, когда ему снова приходилось предъявлять документы, история повторялась, несмотря на то, что в полиции и прочих службах уже отлично знали этого героя борьбы за свободу. Он даже поставил в паспорте ударение на третьем слоге, но ему тут же напомнили, что это порча паспорта и ударение пришлось стереть.

Методы его борьбы иногда удивляли даже привычную ко всему советскую власть. Один из них привел к появлению у диссидента прозвища Сортирная Правда.

Пользуясь нехваткой туалетной бумаги и относительно свободным доступом в учреждения в СССР, Вениамин Егорович по ночам прослушивал западные голоса через наушники, потом распечатывал все услышанное на машинке через копирку на маленьких листках бумаги и проходил под видом посетителя в различные учреждения, где в туалетах подкладывал свои пропагандистские листки, часто удаляя туалетную бумагу, когда она была.

Так он действовал и в других общественных местах: в кино, театрах, на вокзалах, в универмагах…

Ввиду скромности его деяний, в КГБ внимания на это почти не обращали до тех пор, пока Заднепроходский не попался сам, совершенно невероятным образом.

В крупном киноцентре ожидался показ нового шедевра с участием зарубежных гостей и под это дело, разумеется, в туалеты положили новую финскую туалетную бумагу. Вениамин был так занят борьбой, что оказался не в курсе данного события и, проведя свою акцию, при выходе из «комнаты медитаций» неожиданно столкнулся с уборщицей, от столкновения с которой у него из-за пазухи хлынула замененная на прокламации финская туалетная бумага. Уборщица схватила «сортирного вора» за рукав и заголосила, на ее крик набежали работники, намявшие Венечке бока и порвавшие пиджак, а после обнаружения бумажек, оставленных им на замену, милиционер вызвал сотрудников из нешутливого ведомства, которые потом очень смеялись над гордым дворянином. На допросе в доме, из окон которого, как говорят, был виден Магадан, Вениамин Егорович не скрывал ничего, так как утаивать убеждения считал недостойным себя, но в тюрьму так и не попал.

Уже в ельцинское время он убеждал всех, с кем его сталкивала судьба, а кого-то и не один раз, что на фото, где стоят демонстранты с плакатом «УЗНИКИ СОВЕТСКИХ ПСИХУШЕК ГОЛОСУЮТ ЗА ЕЛЬЦИНА», именно он держит этот плакат. Через пять минут спора с ним соглашался любой скептик.

После многих лет упорной борьбы, завершившихся внезапной победой над СССР, поверив, наконец, в приход великой власти свободы, Вениамин Егорович обратился в суд с тем, чтобы за долгие страдания по политической части ему была предоставлена отдельная квартира. Но суд, новый, некоммунистический свободный и независимый суд, отказал ему, порекомендовав воспользоваться долевым строительством или ипотекой и заработать на квартиру. Для закаленного тунеядца советских времен это было настоящим оскорблением. Пришлось ему и дальше ютиться в комнате деревянного барака на окраине столицы, где телефон и туалет были общими на несколько комнат. Адель из сочувствия к мукам диссидента как-то подарил ветерану войн против СССР свой старый мобильник и платил за него.

Сегодняшний день Заднепроходский тоже посвятил борьбе. С утра он нарисовал на своих темно зеленых сапогах черным маркером «СВОБОДУ ПОЛИТЗАКЛЮЧЕННЫМ» и отправился гулять по московским улицам. Смысл его протеста был в том, что люди должны глядеть себе под ноги, а значит, наверняка прочтут его призыв.

Вдоволь напротестовавшись и порядком устав, он добрался до дому и поставил сапоги в общем коридоре, где они стали источать аромат совсем не райский. По дороге Заднепроходский встретил кое-кого из соратников. Слухами земля полнится, и сейчас Вениамин, прослышавший про беды Аделя, звонил с тем, чтобы приободрить Егора Макаровича.

– Егорушка! Да что ты паришься! – хрипел он в трубку, – мне еще не такое рассказывали!

После этого вступления он рассказал Аделю историю, которая должна была показать Егору, что бывают случаи и похлеще. Выслушаем и мы эту историю.

История, рассказанная Заднепроходским или Серик Малеев, который уже не в школе и у которого не все дома

В Казахстане, как и во всем остальном мире, благодаря прежде всего, неустанной заботе западных благотворительных фондов, проживает много людей, пекущихся о прекрасном будущем России не менее чем российские либералы; среди таких людей, объединенных, в основном, любовью к посещению западных посольств и консульств, был и блогер Серик Малеев.