Сергей Патрушев – Золотая клетка (страница 2)

Я стояла посреди этой роскоши, словно муха, попавшая в банку с медом. Красиво, сладко, но не вздохнуть.

— Благодарю, — мой голос прозвучал глухо. — Здесь очень красиво.

Он подошел ближе. Я застыла, вцепившись пальцами в подол свадебного платья. Он протянул руку и коснулся моих волос. Не ласково, а скорее изучающе. Пропустил тяжелую рыжую прядь сквозь пальцы, рассматривая её на свет.

— Говорят, рыжие ведьмы — самые сильные, — усмехнулся он. — Говорят, они приносят либо великое счастье, либо великие беды. Посмотрим, кем окажетесь вы, Анастасия.

Я вскинула на него глаза. В полумраке будуара его лицо казалось вырезанным из старого дерева — резкие морщины у рта, тяжелые веки. Мне захотелось закричать, оттолкнуть его, выбежать вон, под этот осенний дождь, босиком, куда глаза глядят. Но я вспомнила лицо матери, её дрожащие руки. Я вспомнила пустые комнаты старого дома. Я осталась стоять на месте.

Он убрал руку с моих волос и отошел к окну. Широкая спина в черном сюртуке заслонила вид на Неву.

— Ужин подадут через час. Я прошу вас переодеться. Что-нибудь более подобающее замужней даме. Ваша горничная получила указания.

С этими словами он вышел, плотно притворив за собой дверь. Я осталась одна в плену вишневых стен и шелковых подушек. Я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Дождь все лил, размывая огни фонарей на набережной в длинные, дрожащие полосы. Где-то там, за этой водяной завесой, осталась моя жизнь. Жизнь, где я была просто Настей, рыжей хохотушкой с веснушками, которая верила, что когда-нибудь встретит человека с теплыми глазами и смешливыми морщинками у губ. Человека, который полюбит её не за фамилию и не за цвет волос, а за то, как она смеется и как молчит.

Теперь я была госпожой Вороновой. Богатой, молодой и бесконечно несчастной. Я смотрела на свое отражение в темном стекле. Рыжие волосы нимбом обрамляли бледное лицо, в глазах стояли невыплаканные слезы. В этом особняке, среди антикварной мебели и звенящей тишины, я чувствовала себя не женой, не хозяйкой, а самой дорогой и самой бесправной вещью в коллекции Воронова. И первая ночь моего замужества только приближалась, суля не любовь, а лишь холодный расчет человека, купившего меня, словно породистую кобылу на ярмарке. За окном шумел ветер с Невы, и мне казалось, что это сама осень плачет вместе со мной, оплакивая мою утраченную волю.

Глава вторая

Месяц. Прошел всего лишь месяц с того промозглого октябрьского дня, когда я стала госпожой Вороновой, а мне казалось, что я прожила в этом доме целую вечность. Или, вернее, отбывала срок. Каждое утро я просыпалась на шелковых простынях, смотрела на вишневые стены и проклинала тот час, когда согласилась на эту сделку. Богатство, обещанное Антоном Павловичем, обрушилось на меня всей своей тяжестью. У меня были платья, от которых захватывало дух у модисток на Невском, бриллианты, холодно мерцающие в бархатных футлярах, собственный выезд и слуги, ловившие каждое мое слово. И все это было пропитано ядом несвободы.

Я начала злиться. Не сразу, нет. Сначала была апатия, тупое безразличие замороженной рыбы. Я выполняла супружеский долг с каменным лицом, глядя в потолок с лепниной, пока Воронов, сухой и молчаливый, получал то, за что заплатил. После он всегда целовал меня в лоб — холодный, ритуальный поцелуй, похожий на печать нотариуса, — и уходил в свою спальню. Я оставалась одна, раздавленная тишиной и отвращением к самой себе. Но постепенно апатия начала плавиться, превращаясь во что-то горячее, обжигающее изнутри. В ярость.

Она копилась во мне, как вода в запруженной реке. Каждый взгляд Воронова, оценивающий мой наряд, словно я была его любимым приобретением на аукционе. Каждое его замечание за ужином, произнесенное тоном, не терпящим возражений. Каждое утро, когда я видела в зеркале не Настю, а дорогую куклу в дорогой оправе. Я ненавидела эти вишневые стены, эту лепнину на потолке, этот запах дорогого табака, въевшийся в портьеры. Я ненавидела мужа.

Сегодня плотину прорвало. Весь день меня преследовали мысли о Никите. Никита Завьялов. Сын нашего бывшего садовника. У него были глаза цвета летнего неба и руки, пахнущие стружкой и землей. Он был моей первой, глупой, отчаянной любовью. Мы целовались в старой беседке, увитой плющом, когда мне было семнадцать, и я клялась ему, что никакие деньги мира не заставят меня променять его улыбку на золотую клетку. Я клялась, и я лгала. Потому что, когда пришел Воронов со своим чеком на покрытие долгов и холодным предложением руки и сердца, я струсила. Я испугалась нищеты, испугалась голодных обмороков матери, испугалась, что моя красота завянет в сырой каморке, так и не увидев света. И я бросила Никиту. Бросила трусливо, запиской, в которой корявым от слез почерком написала, что не люблю его и чтобы он забыл меня. Я сожгла мосты и пошла к алтарю с чужим человеком.

Воронов вернулся домой раньше обычного. Он вошел в гостиную, где я сидела с книгой, которую не читала уже час, глядя на языки пламени в камине. Он был в хорошем расположении духа — принес мне бархатную коробочку.

— Анастасия, — произнес он своим ровным, лишенным эмоций голосом, — взгляните. Фаберже. Я подумал, сапфиры подойдут к цвету ваших волос.

Он протянул мне открытую коробочку. На черном бархате лежало колье. Тяжелое, вычурное, усыпанное цейлонскими сапфирами и бриллиантами. Оно стоило, наверное, больше, чем дом моего детства. И оно было прекрасным. И от этого мне стало еще тошнее. Потому что это была взятка. Очередная подачка, чтобы я сидела смирно и улыбалась, когда он выводит меня в свет.

Я перевела взгляд с сапфиров на его лицо. Гладко выбритое, с легкой сеткой морщин у глаз, с этим вечным выражением снисходительного превосходства. Рядом со мной, восемнадцатилетней, он казался стариком. Дряхлым, холодным стариком, который купил себе молодость.

— Благодарю, — процедила я сквозь зубы, не притрагиваясь к колье.

— Наденьте его к ужину, — велел он, поворачиваясь к бару, где стоял графин с хересом. — У нас будут гости, Сабуровы. Я хочу, чтобы вы выглядели безупречно.

Безупречно. Снова это слово. Я должна быть безупречной статуей в его галерее. Я встала. В висках стучало. Перед глазами вдруг встало лицо Никиты. Его улыбка. Его руки. Я вспомнила, как он смеялся, запрокидывая голову, как подносил мне букет полевых ромашек, перепачканный в земле, и говорил, что эти цветы пахнут свободой. Я предала его. Променяла на эти проклятые сапфиры и на эту сытую, пустую жизнь. И ради чего? Ради того, чтобы стоять сейчас и слушать приказы человека, которого я презираю каждой клеточкой своего тела?

Воронов налил себе хереса и поднес бокал к губам. Тонкое стекло, венецианское, привезенное откуда-то из-за границы, заиграло в свете камина. Я смотрела на этот бокал, на эту тонкую, хрупкую ножку, и чувствовала, как внутри меня закипает лава.

— Вы слышали меня, Анастасия? — переспросил он, не оборачиваясь.

Я не ответила. Вместо этого я резко, одним движением, схватила с каминной полки свой собственный бокал, из которого пила чай, и швырнула его в мраморный камин. Звон разбившегося хрусталя резанул по тишине гостиной, как выстрел. Осколки брызнули во все стороны, сверкая в отсветах пламени.

Воронов медленно обернулся. На его лице не дрогнул ни один мускул. Только в глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с недовольством.

— Что это значит? — спросил он ледяным тоном.

Я стояла, тяжело дыша, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Меня трясло.

— Это значит, — голос мой сорвался на крик, — что я не хочу больше быть вашей вещью! Я не хочу носить ваши сапфиры и улыбаться вашим гостям! Я ненавижу этот дом! Ненавижу эту тишину! Ненавижу вас!

Слова вылетали из меня, как пули, горячие и ядовитые. Вся боль, вся злость, копившаяся месяцами, вырвалась наружу. Я была похожа на дикую рыжую кошку, загнанную в угол. Мои волосы, обычно аккуратно уложенные горничной, рассыпались по плечам, в глазах горел безумный, лихорадочный огонь.

Воронов поставил свой бокал на столик. Медленно, с пугающим спокойствием. Он не повысил голоса.

— Вы закончили? — спросил он, когда я умолкла, хватая ртом воздух. — Хорошо. А теперь послушайте меня, Анастасия. Вы — моя жена. Нравится вам это или нет, вы носите мою фамилию. И вы будете вести себя подобающим образом. Будете носить то, что я вам дарю, и улыбаться тем, кого я приглашаю. Это не просьба. Это условие нашего договора.

— Договора! — выплюнула я это слово, как проклятие. — Вы купили меня! Как кобылу на ярмарке! Вы думаете, я забуду, что вы сделали с моей жизнью?

— Ваша жизнь, — он подошел ближе, нависая надо мной, — до встречи со мной катилась в сточную канаву. Я дал вам все. Крышу, пищу, положение. Неблагодарность — скверное качество для молодой жены.

Я смотрела на осколки хрусталя, разбросанные у моих ног. Они отражали пламя камина, переливаясь красным и золотым. Как мои волосы. Как моя разбитая жизнь.

— Я любила другого, — прошептала я, сама не зная, зачем говорю это вслух. Слова прозвучали жалко, потерянно. — Я бросила его. Ради всего этого. — Я обвела рукой гостиную, сапфиры, лепнину. — Ради вас.

Воронов усмехнулся. Впервые за все время я увидела на его лице нечто, похожее на настоящую эмоцию. Это было жестокое, циничное веселье.