Сергей Патрушев – Тетрадь любви (страница 2)
Она взяла ручку, и на кремовой бумаге появилась новая строка.
Глава 2. Ломка
Первые дни после осознания силы тетради прошли как в тумане, сотканном из чистого, незамутненного счастья. Настя просыпалась с мыслью об Артеме и засыпала с его голосом в телефоне. Реальность превзошла даже самые смелые ее фантазии. Он был идеален. Внимательный, заботливый, страстный. Он писал ей каждое утро, встречал после пар, ревновал к любому встречному взгляду и смотрел на нее так, будто она была единственной женщиной на планете. Подруги тихо завидовали, одногруппники перешептывались за спиной, не в силах поверить, что неприступный Артем Громов пал жертвой чар белокурой Насти. А она лишь загадочно улыбалась, ощущая в сумоке приятную тяжесть винного блокнота.
Плата за второе желание показалась ей почти незаметной. Она написала: «Я хочу, чтобы Артем сказал, что любит меня». Он сказал это на третий день, стоя на коленях посреди ее комнаты, с букетом алых роз, которые пахли так одуряюще сладко, что кружилась голова. А когда она, опьяненная победой, заглянула в тетрадь, то увидела запись: «Изымается: способность чувствовать вкус горького шоколада». Настя тогда только рассмеялась. Она терпеть не могла горький шоколад. Тетрадь словно играла с ней, забирая то, что ей было не нужно. Это была сделка, о которой можно только мечтать. Мир стал для нее шкатулкой с драгоценностями, а тетрадь — ключиком, который ничего не требовал взамен, кроме ненужного хлама.
Но аппетит, как известно, приходит во время еды. Сначала ей хватало просто его присутствия. Потом — его любви. Но очень скоро Настя поймала себя на мысли, которая заставила ее замереть с ручкой в руке. Она сидела в кафе, наблюдая за Артемом, который увлеченно рассказывал о своем новом проекте, и вдруг поняла, что он говорит слишком громко. Он размахивал руками, привлекая внимание официанток, и его смех, раньше казавшийся таким заразительным, вдруг резанул слух. Она посмотрела на него не глазами влюбленной, а трезвым, оценивающим взглядом. И он перестал быть идеальным. В нем появились трещинки. Он был недостаточно романтичен в деталях, недостаточно хорош в постели, недостаточно брутален в спорах.
И тогда Настя сделала следующий шаг. Если тетрадь может заставить его полюбить, значит, она может его и изменить. Скорректировать. Улучшить. Эта мысль показалась гениальной. Зачем менять парня, когда можно просто написать новые вводные?
Она стала писать. Сначала по одному желанию в день. Потом по два. «Артем предпочитает только классическую музыку и одевается элегантнее». «Артем стал более молчаливым и загадочным». «Артем каждый вечер читает ей стихи на французском». Реальность послушно перекраивалась. Артем менялся на глазах, становясь той идеальной картинкой, которую Настя нарисовала в своей голове еще в детстве. Взамен тетрадь забирала пустяки. Исчезло воспоминание о поездке на море в десятом классе. Пропала привычка грызть ногти на левой руке. Она разучилась свистеть. Все это была такая ерунда по сравнению с тем совершенным мужчиной, который теперь сидел рядом с ней, застегнутый на все пуговицы, и цитировал Бодлера в оригинале.
Но потом Артема стало мало. Она получила идеальные отношения, но этого оказалось недостаточно, чтобы заполнить пустоту внутри. Настя почувствовала голод. Она поймала себя на том, что, идя по улице, оценивающе разглядывает незнакомых мужчин. Вот этот, в пальто, смотрит на нее. А что, если бы он тоже... А тот, в машине, какая у него красивая линия челюсти. Это было как коллекционирование. Артем был просто первой, главной фигуркой в ее собрании, но коллекция не могла состоять из одного экспоната.
Она написала желание о баристе из кофейни у дома. Просто проверить, работает ли это на расстоянии. На следующий день он, краснея, подал ей кофе и на стаканчике был написан его номер телефона. Тетрадь забрала ее любовь к пионам. Потом был парень из спортзала. Желание: «Он мечтает пригласить меня на ужин». Плата: «Изымается: детское воспоминание о первом снеге». Потом преподаватель с кафедры философии, который всегда был с ней подчеркнуто сух. Теперь он не мог связать двух слов, когда она проходила мимо.
С каждым новым трофеем плата становилась все более размытой и неуловимой. Она больше не находила записей о том, что именно было взято. Исчезло ощущение вкуса клубники? Или она просто забыла, какой он? Пропала способность радоваться дождю? Или просто испортилась погода? Список потерь велся где-то в глубине тетради, в закоулках сознания, но Настя больше не заглядывала в те страницы. Зачем? Ведь главное — это результат. Мужчины падали к ее ногам штабелями. Они дарили подарки, признавались в любви, сходили с ума, ссорились друг с другом. Она стала центром маленькой вселенной, богиней, вершащей судьбы одним движением шариковой ручки.
Но однажды, в четверг, она проснулась и поняла, что не хочет писать. Просто нет настроения. Артем, вышколенный и идеальный, приготовил ей завтрак и ушел, оставив на столе записку со стихами. Бариста прислал сообщение с пожеланием доброго утра. Парень из зала спрашивал, будет ли она сегодня на тренировке. А Настя смотрела в потолок и чувствовала странную, ноющую пустоту в груди. Ей было скучно. Она полистала тетрадь — чисто, никакой записи. Сегодня она еще ничего не просила. Значит, плата пока не списана. Деньги на счету есть, но тратить их не на что. И от этого бездействия ее начало ломать.
Сначала это было просто раздражение. Она сорвалась на Артеме из-за того, что он слишком тихо закрыл дверь. Потом накричала на баристу, когда он осмелился принести ей капучино вместо латте. Мир, который еще вчера был послушным пластилином, вдруг стал серым, тусклым, ненастоящим. Все эти мужчины, добивавшиеся ее внимания, казались ей картонными декорациями. Их любовь была подделкой, созданной тетрадью, и Настя внезапно осознала это с ужасающей ясностью. Они не любили ее по-настоящему. Они исполняли программу, которую она для них написала. Они были зомби, а она — их кукловодом. И от этой мысли ей стало невыносимо одиноко.
К вечеру раздражение переросло в физическое недомогание. Настя лежала на диване, поджав колени к груди, и ее бил озноб. Комната была теплой, но ей казалось, что из стен дует ледяной ветер. Ее знобило, ладони вспотели, а сердце билось где-то в горле, часто и рвано. Ей нужно было написать. Хоть что-нибудь. Хоть какую-то мелочь. Просто чтобы процесс пошел. Просто чтобы снова почувствовать эту сладкую дрожь, этот контроль, эту божественную власть над реальностью.
Она подползла к столу, судорожно схватила тетрадь. Пальцы дрожали, не попадая по обложке. Она открыла наугад первую попавшуюся страницу, провела ладонью по приятной, бархатистой бумаге, и дрожь немного утихла. Тетрадь словно успокаивала ее, мурлыкала, как дикий зверь, признавший хозяина. «Давай, — казалось, шептала она. — Напиши. Ты знаешь, что хочешь. Ты же видела сегодня в окне соседа напротив. У него такие плечи...»
Настя закусила губу. В висках пульсировала кровь. Желание было острым, почти болезненным. Это была не любовь, не симпатия. Это была потребность. Ей нужно было подтверждение, что она все еще владеет ситуацией, что магия работает, что она не просто пустышка, заигравшаяся в колдунью.
Она вывела корявым, прыгающим почерком: «Мужчина из дома напротив, которого я видела днем, хочет меня до безумия. Он найдет способ познакомиться со мной завтра же».
Ручка замерла. Она ожидала облегчения. Но его не наступило. Наоборот, тревога усилилась, сердце забилось еще чаще. Ей казалось, что она сделала слишком маленькую дозу. Этого недостаточно. Нужно больше. Всегда нужно больше. Она лихорадочно пролистнула страницу и написала новое желание. «Я хочу, чтобы продавщица из цветочного магазина, которая косо на меня посмотрела, потеряла дар речи при виде меня. Чтобы она онемела от зависти». Глупость. Мелкая, подлая глупость. Но ей было плевать.
Она захлопнула тетрадь и откинулась на спину, тяжело дыша. Озноб постепенно отступал, уступая место липкой, противной испарине. Ломка отступала. Она снова приняла наркотик. Глаза слипались, и перед тем, как провалиться в тяжелое, свинцовое забытье, она успела подумать, что впервые написала не про любовь, а про злую, мстительную радость. И впервые плата за эти желания осталась неизвестной. Тетрадь не показала запись. Она не знала, что забрали у нее на этот раз.
Утро встретило ее пронзительной, звенящей тишиной. Телефон молчал. Артем не прислал стихов. Бариста не пожелал доброго утра. Мир за окном был затянут серой пеленой дождя, но Настя не слышала шума капель. Она встала с кровати, чувствуя странную, всепроникающую пустоту. Что-то было не так. Она подошла к зеркалу, чтобы поправить свои светлые волосы, и замерла, глядя в отражение. Из зеркала на нее смотрела все та же блондинка с точеными чертами лица и полными губами. Красивая. Идеальная. Но в ее глазах, в самой глубине зрачков, что-то погасло. Она прислушалась к себе. Сосед за стеной включил перфоратор, но она не раздражалась. Она вообще ничего не чувствовала. Ни радости от грядущей победы, ни азарта, ни стыда за вчерашнюю мелочность.
Тетрадь лежала на столе, раскрытая на той самой странице, где она вчера писала о немоте продавщицы. Строчки исчезли. А внизу, мелким, витиеватым почерком, которого она раньше не замечала, было выведено: