Сергей Патрушев – Свет в коридоре (страница 3)

Свет лампы никогда не был абсолютно ровным, стерильным, как свет современных люминесцентных трубок. Нет. В этом доме, с его древней, дышащей на ладан электропроводкой, напряжение гуляло постоянно, скакало, пульсировало, как кровь в сосудах тяжелобольного. Лампа жила в своем собственном, уникальном ритме: она тихо, почти неслышно гудела на одной, утробной ноте, и этот гул, этот инфразвук, был сродни тибетской мантре «Ом», пронизывающей мироздание. Если долго, не моргая, до рези в глазах вглядываться в раскаленную спираль, можно было заметить мельчайшую, почти неуловимую вибрацию вольфрама, судорожное дрожание металла, по которому бегут, как живые, невидимые электроны. Иногда я представлял, что этот свет — это звук, застывший в доступной глазу частоте. Звук, который поет мир, когда окончательно умолкает. И я слышал его.

Сегодня лампа горела как-то особенно пронзительно, с какой-то вызывающей, почти агрессивной яркостью. Или мне это только казалось из-за контраста с темнотой, сгустившейся в моей квартире? В подъезде было необычно душно, несмотря на то, что за окнами стояла глубокая, слякотная осень. Сырость, казалось, сгустилась до состояния холодного, липкого желе. Я поднял голову и вдруг заметил странную деталь, которая заставила меня нахмуриться: на абажуре не было обычного, привычного глазу толстого слоя серой пушистой пыли. Стекло сияло матовой, первозданной белизной, словно его только что протерли тряпкой с уксусом. Но этого не могло быть. Я знал это наверняка. В этом доме годами, десятилетиями не делали ремонта и, уж тем более, никто никогда не мыл плафоны. Это была бы насмешка над самим духом этого места. Может быть, сквозняк? Но сквозняк не сдувает пыль, он лишь переносит ее с места на место. Странное, забытое чувство тревоги кольнуло где-то под ложечкой, как заноза. Чувство, похожее на ту смутную, беспричинную панику, которая охватывает при пробуждении в незнакомом месте, когда ты не сразу понимаешь, кто ты и как здесь оказался.

Я усилием воли отогнал эту мысль. Мало ли. Показалось. Зрение уже не то, что в двадцать или даже в тридцать лет. Я потер переносицу, прогоняя остатки дневного морока, и прислушался к звукам дома. Дом жил. Он гудел. Где-то в темных, ржавых недрах стояка, замурованного в стену, с бульканьем и всхлипами журчала вода, убегая в канализацию. Наверху, на пятом этаже, монотонно и тяжело скрипели половицы под чьими-то тяжелыми, размеренными шагами. Ходят из угла в угол. Как маятник. Мои соседи. Я не знал их в лицо, хотя мы, вероятно, сталкивались в лифте — да, в этом доме, как ни странно, был лифт, страшная, дребезжащая клеть, обитая изнутри фанерой и затянутая ромбической металлической сеткой, — но мы никогда не разговаривали. Мы отводили глаза, старательно делая вид, что не замечаем друг друга. В этом доме жили люди-тени. Анонимы, инкогнито. Те, кто не хочет, чтобы их разглядывали, узнавали, запоминали. И меня это более чем устраивало. Мне не нужны были их лица, их истории, их голоса. Мне нужен был только их звуковой фон. Шаги, глухой кашель за стеной, звук спускаемой воды — этот набор звуков создавал хрупкую, почти эфемерную иллюзию того, что я не один во вселенной, что я все еще часть человеческого улья. Хотя, если честно, какая разница? Даже если они есть, эти другие, связь с ними невозможна в принципе. Мы смотрим на одну лампу, но видим абсолютно разный свет, и наши вселенные не пересекаются.

Я снова перевел взгляд на абажур. Теперь, после того как я заметил его неестественную чистоту, свет казался мне уже не теплым, уютным желтым, а скорее тревожным оранжевым, с каким-то болезненным, медным отливом пожаров и катастроф. Нить накаливания внутри стеклянной груши провисла чуть больше обычного, описывая геометрически идеальную, почти чертежную параболу. Я знал эту лампу, как знают лицо матери. Я знал каждую точку на ее стекле, каждый изгиб спирали. И любое, даже самое микроскопическое, незаметное стороннему взгляду изменение в ее структуре, в ее свечении, вызывало у меня беспокойство, сродни физической боли. Это как однажды заметить новую, незнакомую родинку на коже любимой женщины. Вроде бы мелочь, крошечное пигментное пятнышко, а сердце уже сжимается в ледяной тисках дурного предчувствия: а вдруг это что-то плохое, что-то необратимое, начало конца?

Я глубоко вздохнул, стараясь унять нарастающее волнение. Воздух в подъезде был спертый, ватный, им было трудно дышать. Я вдруг с предельной ясностью осознал, что страшно, смертельно устал. Не физически — физическая усталость была бы благословением, — а как-то метафизически. Устал стоять, устал смотреть, устал ежедневно искать смысл в хаотичном танце вольфрамовой спирали. Эта усталость навалилась внезапно, как бетонная плита рухнувшего перекрытия. Плечи сами собой опустились, спина сгорбилась, дыхание стало поверхностным. Я почувствовал себя старым. Бесконечно, непростительно, чудовищно старым. Мне еще не было и сорока, но душа моя, казалось, помнила еще мезозойскую эру, помнила холод и мрак до сотворения электричества, помнила первобытный ужас ночи. Я помнил, как инстинкт гнал человека к огню, спасаясь от саблезубых теней. И вот я, потомок этих людей, жмусь к свету, как мотылек, спасаясь от чего-то бесформенного, безглазого и безымянного, что прячется за моей спиной.

Я решил, что на сегодня хватит. Ритуал завершен. Порция света получена, дань уважения его величеству Электричеству отдана. Пора возвращаться обратно в склеп, в кресло, к книге, которую я не читаю, а просто держу в руках, чтобы мои пальцы не окончательно забыли, какова на ощупь бумага. Я развернулся спиной к лампе, отпустив теплые, гладкие перила. Дерево едва слышно скрипнуло, прощаясь со мной. Дверь в мою квартиру была все еще приоткрыта, и из черного проема тянуло могильным холодом и запахом остывшего, кислого чая. Я сделал шаг по направлению к двери. Второй. Поднял руку, намереваясь взяться за дверную ручку...

В этот самый момент мир погас полностью. Всего на ничтожную, неизмеримую долю секунды. Миг, который невозможно засечь никаким секундомером, который короче, чем удар сердца. Лампа мигнула. Пространство подъезда схлопнулось в абсолютную, угольную, первородную черноту, такую плотную, что она, казалось, давила на барабанные перепонки, чтобы тут же, без всякого переходного периода, снова взорваться желтым, пульсирующим сиянием. Это произошло так быстро, что любой нормальный человек не должен был успеть это зафиксировать. Мозг должен был проигнорировать этот сбой, списать его на усталость зрительного нерва. Но я зафиксировал. Потому что я знал этот свет. Я не просто видел его — я чувствовал его кожей, я слышал его гул спинным мозгом. И я знал с абсолютной, леденящей кровь уверенностью: она погасла именно в тот момент, когда я отвернулся. Когда я перестал на нее смотреть. Когда между нами прервался зрительный контакт.

Моргнула. Вот так просто. Как усталый, заплывший глаз. Как перегорающая неоновая вывеска на окраине. Погасла, чтобы тут же зажечься вновь, сделав вид, что ничего не произошло.

Я замер на месте, превратившись в соляной столб, так и не донеся ладонь до холодной металлической ручки. В висках тяжело, гулко застучала кровь, отсчитывая мгновения. По позвоночнику, от копчика к затылку, пробежал неприятный, электрический холодок — тот самый, какой бывает, когда в летний зной спускаешься в ледяной, сырой подвал. Я медленно, очень медленно, преодолевая внезапно налившуюся свинцом шею, повернул голову через плечо. Я боялся того, что могу увидеть. Или, наоборот, не увидеть.

Лампа горела. Ровно, спокойно, умиротворяюще. Никакой дрожи, никаких признаков перебоев в сети. Абажур висел неподвижно... или нет, не висел. Он висел абсолютно статично, без малейшего намека на покачивание, что само по себе было странно, ведь на лестнице всегда гуляли дикие сквозняки. Я смотрел на нее широко раскрытыми глазами, не мигая, пытаясь уловить малейший отголосок сбоя, любой намек на неисправность. Тишина. Только монотонный, утробный гул резонанса в старых, дышащих на ладан проводах.

— Ерунда, — сказал я вслух, и мой собственный голос показался мне чужим, глухим и плоским, как картонная театральная декорация. — Перепады напряжения. Старая проводка. Осенние ветра. Влага.

Слова падали в зияющую пустоту лестничного пролета и гасли, не долетев даже до третьего этажа, не вызвав ни малейшего эха. Я убеждал себя, но внутри, в тайной комнате моего сознания, уже поселился холодный, липкий, иррациональный страх — тот самый, из детства, когда просыпаешься в три часа ночи от беззвучного толчка и видишь, как самый дальний, самый темный угол комнаты начинает подозрительно сгущаться, обретая антропоморфные черты. Я знал физику. Я знал теорию электричества. Если скачет напряжение, лампа мигает постоянно, пульсирует, выдает предательскую дрожь. Но она не гаснет выборочно. Она не ждет, пока ты повернешься к ней спиной. Это абсурд, противоречащий всем законам логики. Так не бывает.

Я прислушался к ощущениям, пытаясь проанализировать их холодно и отстраненно. Нет, мне не показалось. В этом микроскопическом миге абсолютной, всепоглощающей тьмы, когда свет исчез, мне на бесконечно малую долю секунды почудилось что-то еще. Какое-то движение. Смутное, едва уловимое присутствие за спиной. Будто тьма была не вакуумом, не отсутствием фотонов, а живым, обладающим волей существом, которое выдохнуло мне в затылок свое ледяное дыхание и тут же всосалось обратно с возвращением света. Я резко, судорожно обернулся, вглядываясь в лестничный проем, ведущий наверх, к пятому этажу, к чердачной двери, заколоченной досками. Там никого не было. Только тени, сгустившиеся до чернильной, маслянистой плотности, и тусклый, ржавый отблеск оконной решетки на стене.