Сергей Патрушев – Стрелок (страница 2)

Стрелок знал этот калибр. Знал слишком хорошо. Он видел такие ранения сотни раз — на трупах бандитов, на телах врагов, на тушах животных. Сорок четвертый калибр, патрон центрального воспламенения, с характерным тупоконечным свинцом, который при попадании разворачивается в теле, оставляя маленькое входное и огромное, рваное выходное отверстие. Такие пули подходили только к одной модели оружия в радиусе нескольких сотен миль. К его «Миротворцу». К оружию, которое он все еще сжимал в руке.

Он выпрямился и закрыл глаза. Холод, исходивший не снаружи, а откуда-то изнутри, из самого нутра, сковал внутренности тугим ледяным узлом. Это не мог быть он. Это не должен был быть он. Но прежде чем делать выводы, нужно собрать факты. Все факты. Полную картину. Эмоции — это яд для логики. Паника — это смерть для стрелка. Он повторял это как мантру, шагая дальше по главной улице, и каждый шаг давался ему все легче. Тело вспоминало, как ходить, как дышать, как смотреть.

У колодца лежали еще двое. Вернее, пытались лечь, но смерть настигла их в движении. Молодая женщина в разорванном, некогда нарядном платье, прижимающая к груди сверток из одеял. Сверток, в котором угадывались очертания младенца. Оба убиты выстрелами в спину. Они бежали. Они пытались спастись. Их догнали пули. Выходные отверстия на груди были огромными, рваными, — пули прошли навылет, разворотив плоть и кости. Сорок четвертый калибр не оставляет шансов. Он смотрел на тело женщины и ребенка, и что-то внутри него — не сердце, нет, сердце он давно научился запирать на замок, — что-то более глубинное, звериное, инстинктивное, взвыло от ужаса и отвращения. Если это сделал он, то ему нет прощения. Ни в этой жизни, ни в следующей.

Он заставил себя отвернуться. Смотреть на них было нельзя — это парализовало бы волю. Вместо этого он начал методичный, холодный осмотр места преступления. Так, как учил его когда-то старый Хантер, первый наставник: «Если хочешь понять, кто убил, стань убийцей. Думай, как он. Двигайся, как он. Смотри на мир его глазами». И Стрелок начал думать.

Первым делом — гильзы. Они рассказывают историю боя точнее, чем любой выживший. Он двинулся по периметру площади, низко опустив голову, водя кончиками пальцев по остывшему пеплу и обгоревшей земле. Это была кропотливая, ювелирная работа. Нужно было отсечь все лишнее: обломки досок, осколки стекла, куски обугленной ткани, комья грязи. Искать только латунь. Только желтый металл, который не тускнеет даже в пожаре.

Нашел он их почти сразу. Пять латунных гильз лежали кучно, примерно в десяти шагах от колодца, чуть разбросанные в стороны, как и положено при стрельбе из револьвера. Он поднял одну, осторожно, двумя пальцами, словно это была не гильза, а ядовитая змея. Поднес к лицу. На донышке — отчетливое клеймо: скрещенные молот и звезда. Клеймо мастера Джаспера из Оружейного Квартала. Его личного оружейника, который делал патроны специально для его револьвера. Сомнений быть не могло. Он взвесил гильзу на ладони, понюхал. Порох сгорел не до конца, чувствовался кисловатый, резкий запах селитры с примесью серы. Выстрелы были произведены недавно. В течение последних нескольких часов.

Он перевел взгляд с гильзы на позицию стрелка, от которой они отлетели, затем на трупы у колодца. Баллистическая логика, простая и жестокая, рисовала однозначную картину. Стрелок стоял здесь, на этом самом месте, широко расставив ноги для устойчивости, и вел беглый огонь по убегающим. Сектор обстрела идеально совпадал с тем местом, где сейчас лежали трупы женщины и ребенка. Он стрелял им в спины. В беззащитные спины.

Стрелок стиснул зубы так, что на скулах вздулись желваки, и двинулся дальше. Следующей точкой осмотра была таверна — самое большое здание в деревне, место, где обычно собираются люди в случае опасности. Таверна выгорела изнутри, но стены, сложенные из толстых бревен, устояли. Крыша рухнула, похоронив под собой все, что было внутри. Но кое-что он все же смог рассмотреть.

Под обугленными стропилами, среди битого стекла и обломков мебели, лежало еще трое. Двое мужчин и женщина. Здесь явно была борьба. Мужчины погибли не сразу, не от первой пули. Один — охотник, судя по нашивкам на куртке, — умер, сжимая в окоченевших пальцах охотничий нож с широким лезвием. На ноже не было крови. Он не успел ударить. Второй — возможно, хозяин таверны, — лежал, все еще сжимая в руке сломанный табурет, которым он, видимо, пытался отбиться. Но и здесь финальным, смертельным аккордом были пулевые отверстия. Одно в голову охотнику — выстрел настолько точный, что вошел точно в переносицу. Одно в сердце хозяину. Оба одинаково точные, профессиональные, поставленные рукой, которая не знала промаха. И на стене, чуть левее дверного проема, он нашел еще одну улику. След от пули. Она вошла в бревно под острым углом, выбив глубокую борозду и застряв где-то в толще дерева. Угол говорил о том, что стреляли от входа, снаружи. С его позиции. Если бы он стоял в дверях таверны.

Паника — роскошь, которую он не мог себе позволить. Но ледяная змея сомнения, которая поселилась где-то под сердцем, сжимала свои кольца все туже и туже. В его голове роились мысли, одна страшнее другой. Что, если сомнамбулический психоз? Старый шаман из племени Теней, который когда-то, в другой жизни, предсказывал ему судьбу, говорил что-то о проклятии крови. «В твоем роду было безумие, Стрелок, — сказал он тогда, глядя сквозь него своими белесыми, как у вареной рыбы, глазами. — Твой дед разговаривал с тенями. Твой отец видел врагов в каждом кусте. И ты не избежишь этой участи. Однажды ты проснешься и не узнаешь, кто ты и что ты натворил». Что, если это случилось? Что, если он сам, своими руками, хладнокровно, методично, вырезал целую деревню, а теперь его разум, пытаясь защититься от чудовищной правды, воздвиг эту стену беспамятства, этот спасительный провал? Что, если он — Мясник из Лощины?

Он отогнал эту мысль. Она была ядовитой, липкой, она проникала в каждую клетку мозга и парализовала волю. Нельзя верить в то, чего не помнишь. Это первое правило допроса самого себя. Верь только фактам. Только тому, что можно пощупать, измерить, взвесить. Верь только уликам. И он продолжил поиск.

Он осматривал каждый сантиметр земли, каждый обугленный камень, каждую упавшую ветку. Его острый, натренированный годами одиночества и охоты взгляд выхватывал детали, недоступные обычному человеку, — узоры, складывающиеся в картину произошедшего. Вот здесь, у околицы, начинались следы вторжения. Хаос отпечатков копыт на снегу и грязи, глубокие борозды — лошади неслись галопом, всадники не жалели шпор. Подковы, судя по отпечаткам, были с шипами, рассчитанными на гололед, — значит, нападавшие знали, куда едут, и подготовились. Следы вели из леса, из Гиблой Чащи, и обратно в лес. Это не был спонтанный набег. Это была спланированная военная операция.

Он насчитал минимум шесть различных отпечатков копыт. Шесть лошадей. Но отпечатки были разной глубины. Те, что вели в деревню, — глубокие, тяжелые. Те, что вели обратно, — заметно легче. Либо лошадей стало меньше, либо… всадники спешились и увели коней в поводу, нагрузив их добычей. Или трупами своих павших. Он двинулся по следам, низко пригибаясь к земле, словно ищейка. Следы вели к окраине, туда, где дорога ныряла в лес, в ту самую Гиблую Чащу, о которой ходили нехорошие слухи. Здесь, в грязи, смешанной с почерневшим снегом и конским навозом, он нашел еще одну гильзу. Но эта была другая.

Он поднял ее и поднес к глазу. Винтовочная, длинная, с острым, бутылочным горлышком. Семидесятый калибр. Армейский образец, который использовали в регулярных войсках Восточного Предела. Это была первая зацепка, которая не укладывалась в картину «одинокого безумца». Кто-то стрелял из винтовки. Кто-то, у кого было армейское снаряжение. Он спрятал винтовочную гильзу в карман плаща, где она звякнула о что-то металлическое. Затем он нашел следы сапог. Множество следов, глубоких, четких, с характерным рифлением армейской подошвы. Они суетились здесь, на опушке, топтались, что-то грузили. И был один след, который заставил его остановиться и замереть.

Этот отпечаток был другим. Он был неглубоким, почти невесомым. Казалось, человек, оставивший его, весил не больше десятилетнего ребенка, но длина стопы была взрослой, даже, пожалуй, чуть больше, чем у обычного мужчины. И край отпечатка был странным — не смазанным, не раздавленным, а идеально ровным, геометрически четким. Словно он был оставлен не кожаным сапогом, а каменной колодкой. Или босой ногой, которая по твердости не уступает камню. Стрелок нахмурился. Что-то в этом следе было неправильное, чуждое, вызывающее глубинный, животный страх, который поднимался откуда-то из спинного мозга. Повинуясь не логике, а инстинкту, он двинулся по этому странному следу в обход деревни, к задворкам, туда, где раньше стоял большой амбар, а теперь громоздилась бесформенная куча обугленных бревен и сплавившегося в стекло песка.

Здесь было самое сильное пожарище. Эпицентр. Огонь здесь бушевал с такой яростью, что плавил гвозди и превращал речной песок в мутные, пузырчатые стеклянные шлаки. Воздух здесь до сих пор был горячим и дрожащим, как над жерлом вулкана, а запах гари был настолько концентрированным, что резал глаза. И посреди этого черного, выжженного месива, в позе, которая напоминала не смерть, а какое-то ритуальное действо, лежал он. Единственный труп, который отличался от всех остальных.