Сергей Патрушев – Стрелок (страница 1)

Сергей Патрушев

Стрелок

Глава 1. Пепел вместо колыбели

Сознание возвращалось неохотно, рывками, словно его вытаскивали на поверхность из толщи мутной, ледяной воды, в которой он тонул целую вечность. Это было похоже на рождение — мучительное, слепое, наполненное болью и абсолютным непониманием того, где заканчивается он сам и начинается внешний мир. Сначала из небытия проступили запахи, и они были столь омерзительны, что желудок скрутило спазмом еще до того, как он открыл глаза. Пахло жареной свининой — сладковатой, приторной, тошнотворной. Но где-то в глубине сознания, в той его части, что никогда не спала, даже когда спил он сам, тихий, ледяной голос поправил: «Это не свинина. Это человеческая плоть». И вместе с этим осознанием пришло знание того, что запах горелого мяса смешан с тяжелым духом сырой, обугленной древесины, мокрой золы и раскаленного докрасна металла, который уже успел остыть под утренним морозцем. Этот букет был настолько плотным, что его можно было жевать, он оседал на языке, на зубах, пропитывал потрескавшиеся губы, и Стрелок понял: теперь этот вкус останется с ним навсегда.

Затем пришел звук. Тишина, которая окружала его, не была пустой. Она была наполнена десятками крошечных, интимных шумов, которые может различить только тот, кто привык слушать ночь. Мерный, чавкающий треск прогоревших углей где-то слева — так трещит дерево, когда пламя умирает, пожирая последние крохи влаги. Шипение пара, вырывающегося из лопнувшей от жара глиняной печной трубы. И поверх всего этого — плач. Высокий, надрывный, режущий по нервам детский плач, который доносился откуда-то с окраины деревни. Он звучал недолго, всего несколько секунд, а затем захлебнулся и умолк. И эта внезапная, ватная тишина была страшнее самого крика. Стрелок не знал, успокоили ли ребенка, или у того просто кончились силы. Или воздух. Он заставил себя не думать об этом. Эмоции сейчас были роскошью, которую он не мог себе позволить.

Он лежал на спине, и что-то острое и твердое впивалось ему между лопаток — обгоревшая доска с торчащим гвоздем или осколок стекла. Позвоночник затек так, что каждое микродвижение отдавалось прострелом в затылок. Левая рука онемела настолько, что превратилась в чужеродный, безжизненный предмет, деревянный протез, который кто-то прикрутил к его плечу ради злой шутки. В виске, глубоко, под самой костью, пульсировала боль — не острая, а тупая, выматывающая, ритмичная, словно там засел маленький человечек с молоточком и методично, раз за разом, бил по наковальне. Боль была настолько всеобъемлющей, что он попытался нырнуть обратно в беспамятство, но не смог. Тело отказывалось отключаться.

Он попытался разлепить веки. Это простое действие потребовало невероятных усилий, сравнимых с поднятием тяжелого забрала проржавевшего рыцарского шлема. Правый глаз подчинился с отвратительным, липким звуком — ресницы были склеены коркой, которая могла быть только засохшей кровью, смешанной с пеплом и грязью. Левый глаз не открылся вовсе. Веко представляло собой тугой, воспаленный, багровый мешок, горячий на ощупь, словно только что вынутое из печи яйцо. Сквозь узкую щель правого глаза мир явился ему размытым, лишенным глубины и цвета, как старая, выцветшая фотография, которую слишком долго продержали на солнце.

Серое небо над ним было низким, тяжелым, набухшим снегом, но снег не шел. Тучи просто висели, давя на землю своим брюхом, обещая непогоду, но не даруя ее, словно природа затаила дыхание вместе с ним. На фоне этого свинцового полотна черными, обугленными скелетами торчали остовы того, что раньше было домами. Бревенчатые срубы, крытые дранкой, превратились в груды обугленных костей, из которых там и тут поднимались тонкие, дрожащие струйки дыма. Снег, который он помнил белым и искрящимся, теперь лежал грязным, ноздреватым саваном, присыпанным жирными, маслянистыми хлопьями пепла. Пеплом, который не просто лежал — он жил. Он медленно, лениво кружился в воздухе, подхваченный слабыми, неуверенными порывами ветра, и оседал на лицо Стрелка, на его одежду, проникал в ноздри, забивал горло. Пеплом, который раньше был чьим-то домом, чьей-то мебелью, чьей-то одеждой, чьей-то плотью. Пепел вместо колыбели.

Стрелок закашлялся — сухим, лающим, раздирающим легкие кашлем. Грудная клетка болела так, будто по ней проехалось стадо мустангов. Каждый вдох давался с хрипом, словно внутри что-то сломалось, сместилось и теперь терлось о ребра при каждом движении диафрагмы. Он оперся ладонями о землю, чтобы сесть, и пальцы его правой руки сомкнулись на предмете, ощущение которого было знакомо ему лучше, чем ощущение собственного сердцебиения. Холодный металл. Отполированная до зеркального блеска вороненая сталь. Рифленая рукоять из потемневшей от времени и пота кости виверны, которая идеально ложилась в его ладонь, повторяя каждый изгиб, каждую мозоль, каждую линию судьбы на его руке. Именной револьвер системы «Миротворец». Единственный в своем роде, выкованный из дамасской стали старым мастером Джаспером, который знал секреты металла, утерянные еще во времена Второй Эпохи. Оружие, которое никогда ему не изменяло. Оружие, которое было продолжением его руки, его воли, его души.

Он поднес револьвер к лицу, напрягая единственный зрячий глаз. Рука, державшая оружие, дрожала от слабости, но хватка оставалась стальной. Барабан был выщелкнут в сторону — он был пуст. Все шесть каморов зияли чернотой. Из ствола еще поднималась едва заметная, дрожащая струйка дыма, которая смешивалась с окружающей вонью. И ствол был горячим. Не теплым от близости тела, не нагретым солнцем — солнца не было уже третьи сутки. Он был именно обжигающе горячим, словно последний выстрел прогремел всего несколько минут назад. Или несколько десятков выстрелов. Стрелок поднес ствол к носу и втянул воздух. Едкий, химический запах сгоревшего пороха ударил в ноздри. Запах свежий, резкий, не выветрившийся. Оружие стреляло. Стреляло много.

Он медленно, превозмогая боль и головокружение, сел. Это простое действие заняло у него почти минуту. Сначала он перекатился на бок, чувствуя, как хрустят и протестуют все позвонки, затем подтянул колени к груди и, опираясь на левый локоть, принял вертикальное положение. Мир качнулся, поплыл, краски смешались в мутное пятно, но он усилием воли заставил реальность замереть на месте. Голова кружилась так, что тошнило. В ушах стоял тонкий, комариный звон — последствие контузии или удара по голове. Его длинный кожаный плащ-пыльник, верный спутник во всех странствиях, был изодран в клочья. Левый рукав отсутствовал вовсе, оторванный по самое плечо, а предплечье было туго, до синевы пальцев, перетянуто грязной, пропитанной засохшей кровью тряпкой. Он не помнил, откуда взялась эта повязка. Он не помнил, кто его ранил. Он не помнил, как оказался здесь.

Он сидел посреди главной улицы, которая больше не была улицей — только полосой утоптанной грязи, глины и пепла между двумя шеренгами руин. Но он узнал это место. Не сразу, но узнал. Память, словно старый, заржавевший механизм, провернулась со скрипом и выдала картинку из прошлого, из мирного времени, которое теперь казалось сном. Три дня назад он въезжал в эту деревню верхом на своем вороном жеребце по кличке Циан. Он помнил, как хрустел под копытами первый, чистый снег. Помнил запах свежеиспеченного ржаного хлеба, который плыл из открытой двери пекарни, смешиваясь с ароматом хвои и дыма из труб. Он помнил смех детей, игравших у обледенелого колодца, и их разрумянившиеся от мороза щеки. Помнил улыбку старосты — морщинистого, сгорбленного старика с пожелтевшей от времени трубкой, который вышел на порог своего дома, прищурился, узнал его и предложил кров, ужин и сена для коня. Помнил обещание, которое он дал этим людям, глядя в их доверчивые, полные надежды глаза. «Я останусь здесь на ночь, — сказал он тогда. — Можете спать спокойно».

А теперь он сидит посреди кладбища, которое еще недавно было живой, теплой, дышащей деревней, и в его руке — дымящийся револьвер с пустым барабаном, а вокруг него — трупы тех, кому он обещал защиту. Трое суток. Провал в памяти длиной в жизнь. Три дня, о которых он не помнил ровным счетом ничего. Ни одного образа, ни одного звука, ни одного запаха. Абсолютная, черная, бездонная пустота. Как будто кто-то взял скальпель, вскрыл его черепную коробку и аккуратно, ювелирно вырезал кусок его жизни. Ампутировал время.

Первое, что нужно сделать — встать. Первое правило выживания в любой передряге: стань вертикальным. Вертикальное положение дает обзор, мобильность и возвращает контроль над ситуацией. Он заставил себя подняться. Сначала на одно колено, пошатываясь, борясь с желанием завалиться обратно в спасительный, обволакивающий пепел. Затем, ухватившись за обугленный остов дверного косяка, выпрямился во весь рост. Колени предательски дрожали, мышцы ног сводило судорогой, но кости, кажется, были целы. Это уже хорошо. Он провел языком по пересохшим, потрескавшимся губам и сделал первый шаг. Затем еще один.

Первое тело он увидел почти сразу. Точнее, не само тело, а то, что от него осталось, — груду обгорелой плоти и одежды, которая лежала ничком у остова кузницы, наполовину погребенная под рухнувшей горящей балкой. Стрелок наклонился, превозмогая протестующий хруст в коленях и резкую боль в спине, и с трудом, напрягая дрожащие от слабости мышцы, перевернул труп на спину. Тяжелый, уже окоченевший. Из груди Стрелка вырвался вздох, похожий на стон. Это был кузнец Харальд. Он узнал его не по лицу — лица не было, оно превратилось в обугленную маску, — а по широкой, массивной кости, по остаткам кожаного фартука, который спекся от жара в твердую, как камень, пластину. По обручальному кольцу, намертво вплавленному в распухший палец. Но не обожженное лицо заставило Стрелка замереть и похолодеть изнутри. В груди кузнеца, чуть левее грудины, аккуратно, почти с хирургической точностью, зияло входное отверстие. Идеально круглое, опаленное по краям пороховыми газами, оно говорило о выстреле в упор. Пулевое ранение.