Сергей Патрушев – Стрелок (страница 3)

Стрелок замер на краю пепелища, сканируя пространство единственным глазом. Чужак. Он не был похож на жителей Лощины. Одетый в странные, слоистые одежды из выделанной кожи какого-то неизвестного зверя и нашитых на нее чешуек — не металлических, а костяных или даже каменных, — он лежал на спине, широко раскинув руки и ноги. Его лицо, не тронутое огнем, хотя вокруг все выгорело дотла, было заостренным, с неестественно высокими скулами, тонкими, словно пергамент, чертами и плотно сжатыми, бескровными губами. Глаза были открыты и смотрели в серое небо с выражением, которое Стрелок не смог расшифровать. Это не был ужас. Это не была боль. Это было… удивление. Безмерное, абсолютное удивление, застывшее навечно.

Причина его смерти была очевидна и в то же время загадочна. В центре лба, точно над переносицей, в идеальной геометрической точке, зияло аккуратное, круглое отверстие. Выходного отверстия не было — во всяком случае, на затылке, который Стрелок осторожно ощупал, кость была цела. Пуля застряла в черепной коробке.

Стрелок опустился на колени перед телом, не обращая внимания на то, что горячий пепел прожигает ткань штанов. Интуиция, та самая, что не раз спасала ему жизнь в самых безнадежных перестрелках, взвыла, словно сирена, предупреждая о смертельной опасности. Здесь все было неправильно. Все кричало о том, что этот труп — ключ ко всей головоломке. Ранение нанесено не из его «Миротворца». Это он понял сразу, еще до того, как осмотрел рану детально. Отверстие было чуть меньше, идеально круглым, без характерных надрывов по краям, которые оставляет тупоконечная свинцовая пуля сорок четвертого калибра. Он наклонился ближе, пристально вглядываясь в рану, задерживая дыхание, чтобы не спугнуть детали. В глубине, в обрамлении запекшейся черной, почти дегтярной крови, что-то блестело. Что-то, что не было свинцом, не было сталью. Что-то с гладким, стеклянным, влажным отливом.

Он вытащил из голенища сапога узкий охотничий нож с костяной рукоятью. Осторожно, словно хирург, делающий трепанацию, ввел кончик лезвия в рану, стараясь не задеть кость. Раздался тихий, противный, заставляющий зубы сводить скрежет — металл коснулся чего-то невероятно твердого, более твердого, чем кость. Орудуя ножом как рычагом, он аккуратно, миллиметр за миллиметром, поддел застрявший предмет и извлек его наружу. Предмет упал на его ладонь, испачкав ее липкой, холодеющей кровью.

На его окровавленной ладони лежала пуля. Но это была не пуля в привычном понимании этого слова, не кусок свинца, отлитый в форму и пропущенный через нарезы ствола. Это был идеально отшлифованный шарик из обсидиана, вулканического стекла. Он был настолько гладким, что, казалось, его отполировали не человеческие руки, а сама природа за миллионы лет. На его поверхности не было ни единого изъяна, ни единой царапины, ни единого следа от нарезки ствола. Как будто его и не выстреливали вовсе, а просто материализовали внутри черепа. Шарик был матово-черным, но в его глубине, в самом сердце, переливались, пульсировали темные, багровые искры, словно внутри была заключена капля запекшейся крови самой земли. И он был холодным.

Не просто прохладным от утреннего мороза. От него веяло ледяным, могильным, противоестественным холодом, который ощущался даже сквозь грязь, пепел и кровь на его пальцах. Холодом, который проникал сквозь кожу, сквозь мышцы, пробирался в кости и оседал где-то в самом нутре, высасывая тепло. Стрелок сжал обсидиановую пулю в кулаке, и холод обжег его до самой кости, посылая волну мурашек по позвоночнику и заставляя волосы на затылке встать дыбом.

В этот момент пазл в его голове начал складываться. Не полностью, но достаточно, чтобы увидеть очертания чудовищной картины. Картина получалась многослойной, сложной и от этого еще более пугающей. Кто-то, вооруженный не пороховым оружием, а магией, технологией или силой, о которой он даже не слышал, напал на деревню. Кто-то, кто использовал обсидиановые пули. Кто-то, с кем он, Стрелок, вступил в бой и кого убил — выстрелом точным, смертельным, в голову. Это был хороший выстрел. Это был его выстрел. Он защищался. Он защищал деревню. Но потом… Потом что-то случилось.

Ответ был один, и он лежал на поверхности, отвратительный в своей простоте. Его подставили. Его использовали как оружие, как слепой инструмент. Пока его разум блуждал в неведомых, навязанных кем-то далях, пока его сознание было отключено, как гасят свечу, кто-то взял его револьвер, вложил в его же руку и хладнокровно, методично расстрелял невинных людей. Или, что еще хуже, что-то воздействовало на его разум, на его волю, заставив его самого, осознанно или нет, нажимать на спусковой крючок, глядя в глаза убегающим женщинам и детям. Эта мысль была невыносима. Она жгла сильнее любого огня. Но обсидиановая пуля в черепе чужака доказывала, что он был здесь. Он был в гуще боя. Он убил одного из настоящих нападавших — возможно, главаря, возможно, ключевую фигуру. А потом — провал. Трое суток, вырванных из его жизни чьей-то безжалостной рукой.

Он поднялся на ноги, все еще сжимая в кулаке ледяную, обжигающую холодом улику. Взгляд его единственного глаза обвел пепелище. Вокруг стояла гробовая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь шепотом ветра, который лениво перебирал золу, да далеким карканьем воронья, слетавшегося на запах падали. Он посмотрел на свою правую руку, все еще сжимавшую револьвер. Теперь он видел то, чего не замечал раньше. На стволе, помимо пороховой гари от выстрела по чудовищу, была чужая, подброшенная гарь. А на рукояти, на кости виверны, он заметил крошечную каплю воска — не от свечи, а от какого-то химического состава. Возможно, от наркотика, который вырубил его на трое суток. Возможно, от ингредиента колдовского ритуала. Улика, еще одна ниточка в этом клубке лжи.

Он, Стрелок, чье имя когда-то произносили с надеждой и уважением, чей силуэт на горизонте означал спасение для слабых и смерть для злодеев, стал пешкой. Слепым, безвольным орудием в руках того, кто обладал достаточной силой, ресурсами и извращенной фантазией, чтобы выключить его сознание и нацепить на него маску убийцы невинных. Мясник из Лощины. Так они будут его называть. Так они уже, наверное, его называют, те немногие выжившие, что успели убежать в лес и теперь разносят весть по всей округе. Его имя станет синонимом чудовища, его портреты будут вешать на столбах с надписью «Живым или мертвым», и ни одна живая душа не поверит в его невиновность. Да и как поверить, если он сам не уверен в ней до конца?

Но где-то там, за пеленой серого снега, среди теней и руин, ходит тот, кто сделал это. Тот, кто носит с собой пули из вулканического стекла. Тот, кто плетет заклятия или использует технологии, способные подчинять волю и стирать память. Тот, кто привел с собой отряд головорезов с армейскими винтовками. Тот, ради кого была устроена вся эта кровавая инсценировка. И он допустил ошибку. Все преступники допускают ошибки. Он оставил в живых свидетеля. Не жертву — свидетеля. Того, кто способен прочитать язык улик и пойти по следу. Того, у кого есть мотив, более сильный, чем жажда наживы или славы. Того, кто одержим жаждой искупления.

Стрелок разжал ладонь и еще раз посмотрел на обсидиановый шарик. В сером свете утра он казался бездонным, как зрачок самой бездны. Теперь это была не просто пуля. Это был компас. Вещественное доказательство. Указатель. Он знал, откуда берутся такие вещи. Знал из книг, из легенд, из пьяных рассказов бывалых путешественников, которым никто не верил. Из Проклятых земель, с Дикого Запада, что лежит за Черными Пиками. Из мест, откуда не возвращался ни один караван, куда не долетают птицы и где солнце всходит кроваво-красным, а закаты длятся часами, окрашивая небо в цвета гниющей плоти. Из царства, где, как говорят, реальность истончается, сходит с ума, скручивается в спираль, и где живут существа, забытые богами и людьми. Место, которого нет на картах, потому что любой картограф, попытавшийся его нанести, сходил с ума.

Он опустил пулю в нагрудный карман, поближе к сердцу, и она тут же обожгла его кожу ледяным поцелуем сквозь ткань рубахи. Это будет его талисман. Его якорь. Его напоминание о том, что он — не убийца. Что он — жертва. И что он станет палачом.

Он развернулся спиной к лесу, спиной к дороге, ведущей в цивилизацию, к городам и фортам, где его, скорее всего, уже ждет виселица. Он снова посмотрел на мертвую деревню, на тела, которые нужно бы похоронить, но у него не было на это времени. На мертвых людей, которым он не смог помочь и в чьей смерти его заставили сыграть главную роль. Оправдываться перед теми, кто выжил, было бессмысленно. Его вина была выгравирована на гильзах его собственным именем. Его приговор уже подписан обществом. Но у него был другой суд. Высший суд. Тот, который он вершит сам. И приговор, который он намеревался привести в исполнение, был окончательным и обжалованию не подлежал.

Он посмотрел на запад, туда, где тучи были темнее, где они клубились, словно дым над жерлом исполинского вулкана, и где даже свет, казалось, боялся ступать на землю. Где-то там, за сотни миль бездорожья, болот и пустошей, лежит ответ. Где-то там скрывается враг, у которого нет имени и нет лица, но есть одна отличительная черта — он носит в своем арсенале пули из вулканического стекла. А значит, найти его — лишь вопрос времени. И времени у Стрелка было предостаточно. Целая вечность, украденная у смерти.