Сергей Патрушев – Сто рублей в кармане (страница 2)

Друзья? Мой телефон был забит номерами тех, с кем мы когда-то веселились, но настоящих друзей, кому можно позвонить в три часа ночи и попросить о помощи, у меня не было. Все разбрелись, обзавелись семьями, ипотеками. Кому я нужен со своими проблемами? Единственный близкий друг детства, Серега, уехал на вахту куда-то под Норильск и был вне зоны доступа. Я представил, как набираю однокурснику Коляну: «Привет, слушай, меня кинули на деньги, не займешь штуку до следующей работы?» И в ответ услышу неловкое покашливание и историю про то, что у него у самого сейчас ипотека, кризис, жена в декрете. Нет, я не мог. Моя гордость, растоптанная в кабинете Виталия Сергеевича, еще подавала слабые признаки жизни. Я не был готов превратиться в попрошайку.

Была еще Катя. Катя… При мысли о ней сердце сжалось в тугой болезненный комок. Мы расстались три месяца назад, как раз когда я устроился на эту проклятую работу. Я тогда сам оборвал все нити, красивый и самоуверенный, сказал ей, что ухожу на повышение, что теперь у меня не будет времени на «телячьи нежности», что мне нужна женщина, которая будет понимать мою занятость и ждать дома с горячим ужином, а не требовать внимания каждую секунду. Она стояла на пороге моей съемной квартиры с заплаканными глазами, а я, надутый от важности индюк, захлопнул перед ней дверь, думая, что теперь передо мной открыт весь мир. Какой же я был дурак. Она была единственным человеком, которому я был нужен просто так, а не в качестве функции. Мне безумно захотелось услышать ее голос прямо сейчас, просто услышать ее тихое «алло». Но что я ей скажу? «Привет, я банкрот, безработный и полный ноль, прими меня обратно»? Слишком жалко. Слишком низко.

Я снова посмотрел на сотню, которая лежала на ладони. Она была старой, потертой, с несколькими заломами. Интересно, сколько рук она прошла, прежде чем попасть ко мне? Может, ее держал олигарх, а может, бомж на вокзале. Сейчас она была моим единственным спутником. «Сто рублей», — прошептал я пересохшими губами. Звук собственного голоса, хриплый и чужой, немного отрезвил меня. Я ощутил, как желудок, получивший с утра только кружку пустого кофе, скручивает спазм голода. Есть хотелось неимоверно. На сто рублей можно купить пачку пельменей в супермаркете и еще останется на проезд. Или доширак и дешевое пиво, чтобы запить горе. Унылая, отвратительная перспектива. Пир во время чумы.

Я встал со ступенек. Ноги затекли, спина ныла от многодневной усталости. Я пошел прочь от завода, не оборачиваясь. Шел и смотрел на асфальт, на трещины, в которых пробивалась первая зеленая трава. В голове была звенящая пустота, ни одной мысли о том, что делать дальше. Я просто переставлял ноги, уходя подальше от эпицентра моего позора. Район был промышленный, серый и безлюдный. Вдоль дороги тянулись бетонные заборы и ржавые гаражи. Ветер гонял пыль и обрывки старых газет. Идеальный пейзаж для конца моей никчемной карьеры.

Я дошел до остановки и сел в полупустой автобус, сам не зная куда еду. Отдал водителю ту самую сотню, получил горсть мелочи и тяжелый, понимающий взгляд. Взгляд человека, который каждый день видит сотни таких же потерянных и разбитых пассажиров. Я сел у окна, прижался лбом к холодному, дребезжащему стеклу. Автобус дернулся и покатил в сторону центра, увозя меня от одного прошлого в неизвестность. Карманы мои были почти пусты, но на душе, как ни странно, становилось легче. Может, это был шок, а может, странное чувство освобождения. Я потерял всё: работу, деньги, иллюзии. Ниже падать было некуда. Сто рублей в кармане — это не капитал, это насмешка. Но пока эта смешная сумма связывала меня с реальностью, пока я мог купить на нее билет, я все еще существовал.

Я ехал, глядя на мелькающие улицы, и вдруг поймал себя на мысли, что впервые за много месяцев я никуда не спешу. Мне не нужно бежать сломя голову в цех, не нужно выслушивать бредни начальника, не нужно в уме высчитывать нормо-часы. Я был свободен. Абсолютно, чудовищно, разрушительно свободен. И с этой мыслью, убаюканный тряской старого автобуса, я незаметно для себя провалился в тяжелый, свинцовый сон без сновидений.

Глава вторая. Слезы безумия

Я проснулся от того, что водитель автобуса тряс меня за плечо. Его лицо, обветренное и усталое, выражало смесь брезгливости и профессионального равнодушия. «Конечная, парень. Приехали. Выходим», — его голос звучал глухо, словно из бочки. Я открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь. Шея затекла, во рту пересохло, а перед глазами плыли круги. Я машинально вышел на улицу, споткнувшись о ступеньку, и холодный ветер ударил в лицо, приводя в чувство. Автобус, высадив меня, тут же уехал, растворившись в сизых сумерках. Я остался один.

Оглядевшись, я понял, что проспал несколько часов и оказался на самой окраине города, в промзоне, где не ступала нога нормального человека. Здесь не было ни супермаркетов с яркими вывесками, ни уютных кофеен, ни спешащих прохожих. Только серые коробки складов, ржавые ангары, горы строительного мусора и маслянистые лужи, в которых отражалось низкое, затянутое облаками небо. Пахло сыростью, химией и запустением. Идеальное место, чтобы допить до дна чашу собственного унижения. Я сунул руку в карман и нащупал там горсть мелочи, оставшейся от сотни. Было там рублей сорок. Плюс мятая десятка в другом кармане. Мой капитал.

Чувство голода, тупое и ноющее, сменилось вдруг острым, звериным требованием. Организм, долгое время существовавший на кофеине и адреналине, наконец взбунтовался. Но еще сильнее, чем голод, меня терзала жажда. Не та обычная жажда, которую утоляют глотком воды, а та, что приходит после долгих слез или страшного похмелья — глубинная, обезвоживающая все клетки. Мне нужна была вода. И мне нужно было найти хоть что-то, напоминающее еду.

Я побрел по пустынной улице, высматривая какой-нибудь ларек. Скоро я наткнулся на покосившуюся будку с вывеской «Продукты 24», которая подслеповато светилась единственным неоновым глазом в наступающей темноте. Толкнув пластиковую дверь, я вошел. Внутри стоял запах просрочки и табака. Продавщица, тучная тетка с обесцвеченными волосами, смотрела в маленький телевизор, даже не повернув головы в мою сторону. Я подошел к витрине. Цены кусались даже здесь. Пакетик лапши быстрого приготовления, хлеб и бутылка воды — всё, что я мог себе позволить на свои медяки. Я выгреб мелочь на прилавок, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. Продавщица не спеша пересчитала монеты, поджала губы, но ничего не сказала. Только швырнула на прилавок зажигалку, которую я не просил. «Акция», — буркнула она и снова уставилась в телевизор.

Выйдя на улицу, я отошел за угол, где стояли ржавые гаражи, и опустился на какой-то бетонный блок. Жадно, обливаясь, выпил полбутылки воды. Вода была ледяная, сводящая зубы, но именно она вернула меня к реальности. Я разорвал упаковку лапши, разломил брикет на части и начал грызть его сухим, как сухарь. Хлеб был чуть черствый, но я съел и его, не чувствуя вкуса. Я просто запихивал в себя еду, чтобы заглушить сосущую пустоту в животе. А когда доел, меня накрыло.

Сначала это была просто тяжесть в груди. Я сидел, смотрел на свои грязные ботинки, на обломанные ногти, на пятно машинного масла, въевшееся в рукав куртки, и пытался восстановить хронологию своего падения. Как я дошел до жизни такой? Я ведь не был лентяем, не был дураком. У меня были планы, амбиции. Я хотел хорошо зарабатывать, купить квартиру, может быть, вернуть Катю, доказать ей, что она ошибалась во мне. А теперь я сижу на помойке, жру сухую лапшу и не знаю, где буду ночевать. Моя жизнь превратилась в дешевую драму, которую даже по телевизору не покажут — слишком банально.

Я попытался заплакать. Мне казалось, что станет легче, если я выпущу эту боль наружу. Я закрыл глаза и попытался вызвать в себе рыдание, но глаза оставались предательски сухими. Внутри будто застыл бетон. Я хотел плакать, но не мог. Это была самая страшная форма отчаяния — когда даже слезы не приносят облегчения. Тогда я закричал. Это был не крик ярости или боли, а какой-то утробный, звериный вой, который вырвался из самой глубины моего существа. Я орал в пустоту, и мой голос эхом разносился среди гаражей, пугая бродячих собак. Я выкрикивал имя Виталия Сергеевича, перемежая его грязными ругательствами, проклинал тот день, когда согласился на его предложение, проклинал свою наивность и доверчивость. Я проклинал весь этот мир, который устроен так, что честного человека можно выбросить на помойку, словно мусор.

Но крик быстро иссяк, сменившись хрипом и кашлем. Я сорвал горло, но легче не стало. Тогда мой взгляд упал на зажигалку, которую сунула продавщица. Простой кусок пластика, стоивший копейки. Я взял ее в руки, покрутил. В кармане куртки я нащупал скомканный листок бумаги — тот самый обходной лист, который я подписал в полубреду. Символ моей капитуляции. Я достал его, расправил на колене. «Материальных претензий не имею», — гласила строчка, напечатанная мелким шрифтом. И моя подпись внизу.

Я чиркнул колесиком зажигалки. Маленький, почти игрушечный огонек заплясал на ветру. Я поднес его к уголку бумажки. Пламя лизнуло бумагу, и она начала скручиваться, чернеть, превращаясь в пепел. Я смотрел на это завороженно, как шаман смотрит на ритуальный костер. В этом маленьком огне сгорала часть моей души, моя прошлая жизнь, мои иллюзии о справедливости. Я держал бумагу, пока пламя не подобралось к пальцам. Обожгло. Боль была острой, мгновенной и настоящей. Я отдернул руку, и остатки пепла развеял ветер.