Сергей Патрушев – Сто рублей в кармане (страница 3)

И тут что-то сломалось. Боль физическая, резкая и конкретная, пробила ту бетонную стену, что стояла внутри. Это была не та боль, что терзала душу, а простая, понятная телу агония. Я смотрел на краснеющий ожог на пальцах, и вдруг из глаз у меня хлынули слезы. Это были не тихие, благородные слезы печали. Это была истерика. Слезы безумия. Рыдания сотрясали всё мое тело, выкручивая суставы, заставляя хватать ртом воздух. Я ревел в голос, по-детски, размазывая по лицу сопли и грязь. Я плакал не о потерянных деньгах. Я плакал о том, что я, Игорь, оказывается, такой слабак. Я плакал от того, что целый мир сейчас казался мне одной большой бетонной стеной, о которую я бился головой, разбивая ее в кровь, но не пробивая. Я плакал от бессилия, от унижения, от того, что меня, как плевок, растерли по асфальту, а я даже не могу дать сдачи.

Сквозь эту мутную пелену слез и соплей до меня начали доноситься звуки. Сначала они казались частью моего бреда, но постепенно прорезались сквозь мой вой. Это была музыка. Живая, скрипучая, но безумно искренняя музыка. Играли на чем-то, отдаленно напоминающем скрипку, но звук был грубее, резче, с надрывом. Кто-то играл «Мурку». Блатную, дворовую, до боли знакомую «Мурку», но так, как ее мог бы играть Паганини, если бы он родился не в Генуе, а в российской подворотне. Мелодия была безумной, ломаной, она спотыкалась, ускорялась, затихала до шепота, а потом взрывалась виртуозным, почти истерическим пассажем.

Я замер. Слезы всё еще текли по щекам, но рыдания стихли. Я прислушался, боясь спугнуть этот звук. Музыка доносилась из-за груды какого-то металлолома, из старого, полуразрушенного ангара, в котором, казалось, не могло быть жизни. Но там была жизнь. И она играла «Мурку» так, что у меня, человека далекого от музыки, мурашки побежали по коже. Это была не просто мелодия, это был рассказ. Рассказ о падении, о тюрьме, о свободе, о смерти. В этих звуках было больше правды, чем во всех словах Виталия Сергеевича вместе взятых. Там была боль, но там была и дерзость. Там была тьма, но там был и свет.

Я поднялся на ноги, пошатываясь, как пьяный. Ноги затекли и плохо слушались, но я пошел на звук. Я спотыкался о куски арматуры, обходил вонючие лужи, стараясь не дышать. Музыка становилась громче. Теперь к скрипке присоединился голос. Хриплый, прокуренный, но удивительно точный. Старик пел не столько слова, сколько душу песни. Он тянул ноты так, словно вынимал их из своей груди голыми руками.

Я подошел ко входу в ангар. Ворота были приоткрыты, из щели падал желтый, теплый свет керосиновой лампы. Я заглянул внутрь. Увиденное поразило меня больше, чем всё, что случилось за день. Среди гор хлама, старых покрышек и ржавых станков был выгорожен островок жизни. На земле лежал старый, протертый до дыр ковер, стояла койка с ворохом тряпья, заменявшим одеяло, и маленькая буржуйка, от которой шло живительное тепло. А в центре этого странного жилища на ящике из-под овощей сидел человек. Старик. На вид ему было лет семьдесят, но возраст здесь был ни при чем. Глаза его горели дьявольским, молодым огнем. Он был одет в какое-то немыслимое пальто с чужого плеча и старую ушанку. В одной руке он держал самодельный смычок, а коленями зажимал инструмент, который я поначалу принял за скрипку. Присмотревшись, я понял, что это такое. Это была консервная банка. Большая, ржавая банка из-под тушенки, к которой были приделаны гриф от сломанной гитары и струны. Смычок был сделан из палки и конского волоса.

Человек-ангар играл на консервной банке, и эта банка звучала как Страдивари. Он закончил финальным, безумным пируэтом смычка и замер. В ангаре повисла звенящая тишина. А потом он медленно поднял голову и посмотрел прямо на меня, в щель ворот. Его взгляд был острым, как скальпель. Он смотрел на меня, грязного, заплаканного, сжимающего в кармане горсть мелочи, и на его морщинистом лице медленно расплылась улыбка.

— Что, пацан, — проскрипел он голосом, под стать его музыке, — душу на ветер продал, а выручил сто рублей? Заходи, не стой столбом. У меня тут тепло. И чайник почти горячий.

Я стоял, замерев. Слезы на моих щеках высыхали, оставляя соленые дорожки. Я смотрел на этого сумасшедшего старика с консервной банкой, и чувство, которое я испытал, невозможно было описать. Это был не страх. Это было потрясение. Словно сама жизнь, устав пинать меня ногами, решила бросить мне под ноги ключ. Ключ к двери, о существовании которой я даже не подозревал. Я ничего не ответил. Я просто сделал шаг вперед, в тусклый свет керосинки. Скрип ржавых петель за моей спиной прозвучал как закрытие первой страницы и начало новой, еще никем не написанной книги.

Глава третья. Невидимка

Я не помню, сколько времени провел в том ангаре. Кажется, целую вечность, спрессованную в несколько часов. Старик, которого звали Степан Ильич, а для своих просто Ильич, напоил меня обжигающим чаем из какой-то травы. Вкус у чая был странный, терпкий, пахнущий летом и дымом, но он согревал изнутри и прогонял липкий холод, поселившийся в костях. Мы почти не разговаривали. Ильич не спрашивал, кто я и как докатился до жизни такой. Ему, казалось, было всё равно. Он видел перед собой просто еще одну сломанную душу, каких сотни бродят по промышленным пустырям. Вместо вопросов он снова брал свою консервную банку и играл — то безумные, искромсанные фуги, то простые, щемящие душу мелодии, от которых хотелось выть на луну.

Уснул я прямо на полу, на куске грязного поролона, укрывшись рваным ватником, который мне молча кинул хозяин жилища. Сон был черным, без сновидений, словно я провалился в небытие. А проснулся от холода. Ильича в ангаре не было. Буржуйка погасла, и морозный воздух пробрался под ватник, кусая за бока. Я сел, растирая затекшие руки. В голове гудело, во рту стоял мерзкий металлический привкус. Свет, пробивавшийся сквозь дыры в крыше, был тусклым и серым, но было уже явно утро.

Я выбрался из ангара. Утро встретило меня низким, набрякшим снегом небом и пронизывающим ветром. За ночь мир не стал добрее. Промзона выглядела еще более унылой и безжизненной, чем накануне. Ильича нигде не было видно. Возвращаться в ангар без хозяина казалось неправильным. К тому же меня гнал вперед всё тот же животный инстинкт — голод и потребность в деньгах. Нужно было возвращаться в город, к людям, попытаться найти хоть какую-то работу. Хоть грузчиком, хоть дворником. Сорок рублей мелочи, звякавшие в кармане, диктовали свои условия.

Я вышел на дорогу и долго ловил попутку. Машины проносились мимо, обдавая меня грязью из луж, пока наконец не остановился потрепанный грузовичок. Водитель, молодой парень в засаленной кепке, согласился подбросить меня до метро за полтинник. У меня не было полтинника. Было только сорок. Он махнул рукой, сжалился. В кабине пахло соляркой и дешевыми сигаретами. Я ехал, прижавшись к окну, и смотрел, как серые пятиэтажки сменяют ржавые склады. Город просыпался, наполнялся людьми, спешащими по своим делам. Людьми, у которых была цель. У меня же цели не было. Было только желание выжить.

Метро встретило меня шумом и толкотней. После тишины промзоны это был почти физический удар. Я спустился в подземку, купил билет на последние рубли и втиснулся в переполненный вагон. Меня толкали, прижимали к дверям, но я почти не чувствовал этого. Я чувствовал другое — запах. От меня несло. Кислый запах пота, дыма буржуйки, сырости и той особой грязи, которая въедается в одежду бездомного за одну ночь. Я смотрел на свое отражение в темном стекле вагона. Щетина, красные глаза, грязная куртка. Я сам бы не подал себе милостыню.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.