Сергей Патрушев – Сто рублей в кармане (страница 1)
Сергей Патрушев
Сто рублей в кармане
Глава первая
Самое страшное в этом мире — не грохот разрушающихся небоскребов и не вой сирен. Самое страшное — это тишина, которая наступает после того, как тебе только что сообщили, что ты больше никто. Тишина в кабинете у Виталия Сергеевича была вязкой и какой-то сладковатой, как запах дешевого освежителя воздуха, который стоял на подоконнике, заставленном искусственными цветами. Я сидел на стуле, обитом черным дерматином, и смотрел на стол. На столе лежала смятая бумажка. Сотня. Сто рублей. Она лежала так, словно ее бросили туда из милости, как кидают кость надоевшему псу, чтобы он отстал и не путался под ногами.
Виталий Сергеевич что-то говорил, его рот открывался и закрывался, но я не слышал слов. До меня доносились только обрывки фраз, липкие и бессмысленные: «кризис», «оптимизация штата», «ты же понимаешь». Я не понимал. Я смотрел на эту сотню и понимал только то, что последние три месяца моей жизни, три месяца без выходных, ночных смен и холода в цеху были оценены ровно в эту сумму. Мне хотелось рассмеяться, но смех застрял где-то в горле, превратившись в горький комок.
Ведь как всё начиналось! Как сладко пел этот самый Виталий Сергеевич, когда переманивал меня с прошлой работы. Он рисовал передо мной золотые горы, говорил о «семейной атмосфере» и «карьерном взлете». Я тогда работал на небольшом, но стабильном производстве мебели. Зарплата была серая, но ее платили день в день. Мне было двадцать семь, я чувствовал себя на пороге чего-то большого, и мне хотелось прыгнуть выше головы. А тут подвернулся он — импозантный, в дорогом пальто, с золотыми запонками. Он пригласил меня в ресторан, кормил стейком, наливал виски и говорил о том, что старая гвардия должна уступить место молодым и дерзким. Что ему нужен начальник смены, который не боится замарать руки, который вытащит производство из ямы. «Ты же инженер-технолог по образованию, — говорил он, пронзительно глядя мне в глаза, — зачем тебе прозябать? У меня ты будешь правой рукой. Зарплата — в два раза выше, плюс проценты с переработок. Официальное оформление, соцпакет, карьерный рост». Я, дурак, верил каждому слову. Я ушел с насиженного места красиво, хлопнув дверью и послав бывшего начальника куда подальше. Я чувствовал себя победителем, который поймал удачу за хвост.
Первые две недели и правда напоминали сказку. Мне выдали новенькую спецовку, показали цех — огромное помещение, заставленное станками. Пахло свежей древесиной, машинным маслом и надеждой. Виталий Сергеевич лично подводил меня к каждому рабочему, представляя как «нашего спасителя». Аванс за первый месяц мне выдали в конверте, без всяких ведомостей. «Это пока так, — улыбнулся он, похлопав меня по плечу, — бухгалтерия зашивается, налоги оптимизируем. Ты же понимаешь, сам в выигрыше останешься». Я понимающе кивал, ощущая пальцами приятную толщину пачки. Тогда мне казалось, что я наконец-то оказался в мире настоящих, серьезных мужчин, которые решают вопросы без лишней бюрократии.
Реальность обрушилась на меня бетонной плитой на исходе первого месяца. В цеху сломалась сушильная камера. План горел синим пламенем, поставщики звонили каждые полчаса, угрожая штрафами. Виталий Сергеевич собрал планерку, где объявил, что работать теперь будем без выходных, пока не наверстаем график. «Ты же ответственный, — сказал он, глядя на меня, — я на тебя рассчитываю. Оплата будет тройная, как и договаривались». И я работал. Я приезжал на завод затемно, а уезжал глубокой ночью, валясь с ног от усталости. Я пах соляркой и потом, мои руки покрылись ссадинами и занозами. Я впрягся в этот воз так, будто это был мой собственный завод. Я сам чинил электрику, сам разгружал фуры с сырьем, сам стоял за станком, когда один из рабочих запил. Я горел идеей, я видел, как с каждым днем гора бракованных досок уменьшается, а количество готовых поддонов растет. Мне казалось, что мой героизм заметят, что мое усердие станет фундаментом моего будущего благосостояния. Я спал по четыре часа в сутки, осунулся и почернел лицом, но каждый вечер, запивая усталость растворимым кофе, я смотрел на свои записи переработок и умножал часы на обещанный тариф. Выходила внушительная сумма. Я уже мысленно выплатил часть кредита за машину и даже отложил на отпуск.
Когда подошел срок зарплаты, в офисе повисла напряженная тишина. Девушка-кадровик Леночка избегала смотреть мне в глаза. Бухгалтерша, грузная женщина с повадками цербера, на все вопросы отвечала односложно: «Виталий Сергеевич в командировке, без него никак». Мои коллеги по цеху, простые работяги, ходили мрачнее тучи, но молчали в тряпочку, боясь потерять хоть что-то. Я же кипел. Я подходил к Леночке каждый день, стучал в запертую дверь кабинета Виталия Сергеевича. Во мне еще теплилась вера в человеческую порядочность. Я думал: ну задержали, ну бывает, но выплатят же всё до копейки, мы же договаривались по-мужски.
Через неделю Виталий Сергеевич объявился. Он был свеж, выбрит и пах дорогим парфюмом. Он вошел в цех стремительной походкой, но меня кольнуло что-то неприятное в том, как он осматривал станки — словно прицениваясь к старому хламу. Он вызвал меня в кабинет. Войдя, я почувствовал перемену. Он не предложил мне сесть. Он стоял у окна и нервно крутил в руках брелок от машины. Разговор был коротким, как автоматная очередь. «Ты не справился, — сказал он ровным голосом, глядя не на меня, а на пыльную люстру под потолком. — Процент брака слишком высок, план мы провалили, заказчики уходят. Ты меня подвел».
Смысл его слов доходил до меня медленно. Брак? Да, был небольшой процент, но это была неизбежность на этапе пуско-наладки старого оборудования. План? Мы выполнили его на девяносто процентов, что для работы в авральном режиме было чудом. Я хотел возражать, хотел ткнуть его носом в графики, которые мы вели вместе с мастером смены. Но он не дал мне сказать ни слова. Он поднял руку, останавливая меня, и я увидел в его глазах нечто, от чего у меня по спине пробежал холод. Это не было неудовольствие начальника. Это была брезгливость. Брезгливость хозяина к отработанному материалу.
«Мы с тобой не сработались, — чеканил он слова. — Я тебя увольняю. Прямо сейчас. Пиши заявление по собственному желанию». Я опешил: «По какому собственному? Я не собираюсь уходить. У меня есть трудовой договор, вы мне должны за переработки!» В этот момент он рассмеялся. Это был противный, дребезжащий смех, от которого захотелось вымыть уши. «Какой договор, мил человек? — он развел руками. — Ты у нас официально не оформлен. Ты был на испытательном сроке, стажировался. Так, помогал нам чисто по-человечески. Спасибо тебе за это, конечно».
Земля ушла у меня из-под ног. Стажировался? Три месяца адского труда по четырнадцать часов в сутки — стажировка? Я вспомнил конверт с первым авансом и понял всю глубину своей глупости. Я сам загнал себя в ловушку. У меня на руках не было ничего. Ни записи в трудовой, ни подписанного экземпляра договора, ни копий приказов. Только блокнот с моими каракулями, где я записывал часы. «Это мошенничество», — прохрипел я, чувствуя, как кровь приливает к лицу. «Это бизнес, — отрезал он, садясь наконец в свое кожаное кресло. — Ты молодой, научишься. Скажи спасибо, что я тебя вообще чему-то научил. Бесплатный мастер-класс по реальной жизни. И не вздумай качать права, у меня в городе все схвачено. Трудовой инспекции ты ничего не докажешь, а себе проблемы наживешь».
Он выдвинул ящик стола и швырнул передо мной мятую сотню. Купюра спланировала на стол, покружилась и замерла. «Это тебе на проезд, — сказал он почти ласково. — И зайди к Леночке, подпиши обходной лист, что материальных претензий не имеешь». Я стоял и смотрел на деньги. Во мне боролись ярость, унижение и полное, абсолютное опустошение. Ярость требовала схватить пресс-папье с его стола и размозжить ему голову. Но на смену ярости пришел страх. Огромный, липкий, животный страх. У меня не было работы. У меня не было денег. У меня были кредиты, съемная квартира и холодильник, в котором мышь повесилась.
Я не помню, как вышел из кабинета. Не помню, как дрожащими пальцами натягивал свою старую куртку в предбаннике, пропахшем табаком и железом. Помню только сочувствующий взгляд Леночки, которая сунула мне какую-то бумажку на подпись, шепнув: «Ты не первый, Игорь, не убивайся. Он многих так кинул». Я машинально чиркнул ручкой, чувствуя себя предателем по отношению к самому себе. Я сдался без боя. Я просто ушел, оставив за спиной гул станков, которые еще утром считал почти родными.
И вот теперь я сидел на ступеньках заводской проходной, сжимая в кулаке сто рублей. Мир вокруг жил своей жизнью. Где-то гудели машины, кричали воробьи, охрипшие от весенней капели, смеялись девушки, проходившие мимо с коробками пиццы. Солнце светило ярко и нагло, совершенно не интересуясь тем, что моя вселенная только что схлопнулась до размеров мятой купюры. Сто рублей в кармане. Это всё, что у меня было. Стоимость километра моего изношенного нервного волокна. Стоимость тысячи грязных матюков, которые я сдерживал внутри.
Я достал телефон. Экран засветился списком контактов. Я пролистывал их одного за другим, и с каждым движением пальца мне становилось всё тоскливее. Кому я мог позвонить? Родителям? Рассказать, как меня обманули и выкинули? Мать будет плакать в трубку и предлагать продать квартиру, чтобы мне помочь. Отец начнет читать лекции, что я сам виноват, что в мои годы у него было всё схвачено, а я тюфяк и размазня. Нет, это невыносимо. Я не мог слышать их жалость или, что еще хуже, их правоту.