Сергей Патрушев – Спокойной ночи (страница 2)

В эти минуты мы перестаем быть деятелями и становимся созерцателями. Это фундаментальный сдвиг модуса существования. Днем мы видим вещи, мы взаимодействуем с ними, мы используем их. В сумерках мы начинаем видеть пространство между вещами, ту пустоту, которая их разделяет и одновременно связывает воедино. А именно там, в этих наполненных воздухом и тишиной промежутках, и обитает та великая тишина, которой так не хватает современному человеку. Стоя у окна в момент, когда на улице еще недостаточно темно, чтобы зажечь в комнате свет, но уже недостаточно светло, чтобы читать, мы попадаем в изумительную ловушку бездействия. Это вынужденная остановка, саботаж продуктивности. Гете в предсмертном порыве воскликнул: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!», но на самом деле, в повседневной жизни, это мгновение само останавливает нас, берет за шкирку и заставляет замереть. Схлынула дневная жара, а вместе с ней схлынула и лихорадочная необходимость куда-то бежать, что-то делать, кому-то соответствовать. Еще не зажглись фонари, а значит, вечерняя программа обязательных развлечений и информационного потребления еще не вступила в свои права. Это чистое время, незамутненный поток бытия, время, свободное от диктата целей. Именно здесь, в этой щели между обязательствами, мы можем, наконец, услышать тот самый внутренний голос, который целый день безуспешно пытался до нас докричаться, но заглушался информационным шумом, рабочими чатами и фоновой музыкой из супермаркетов. Мысли становятся глубже, весомее, медленнее, потому что исчезает внешний стимул для их лихорадочных скачков. Если днем наша мысль подобна обезьяне, которая скачет по веткам, перепрыгивая с одного яркого объекта на другой, с одного уведомления на другое, то сейчас ей некуда спешить. Она течет плавно, как большая равнинная река в среднем течении, медленно и мощно, неся на своей глубине темные, илистые, плодородные истины, которые никогда не всплывают на поверхность в ярком свете дня.

Чтобы по-настоящему понять магию этой пограничной зоны, нужно провести простой, но абсолютно честный эксперимент. Не философский анализ задним числом, не чтение умных книг, а прямое, живое переживание. Когда в следующий раз солнце уйдет за горизонт, отложите телефон. Не просто заблокируйте экран, а положите его экраном вниз, в другую комнату. Не пытайтесь заполнить эту внезапно образовавшуюся паузу музыкой, подкастом, аудиокнигой или разговором. Просто встаньте или сядьте так, чтобы видеть окно, но не видеть выключатель. Это важно: выключатель должен быть вне поля зрения, чтобы не было соблазна. Дождитесь этого уникального, почти неуловимого момента, когда уровень освещенности на улице сравнивается с уровнем освещенности в комнате. Это момент оптического паритета. В этот миг окно перестает быть порталом в другое, внешнее пространство. Стекло, еще недавно прозрачное, исчезает как физическая преграда, превращаясь в слабо мерцающую, призрачную зеркальную гладь. Вы видите одновременно и то, что снаружи, — смутные, колышущиеся силуэты деревьев, темнеющее, густеющее небо, первые, еще робкие звезды, — и свое собственное отражение, наложенное на этот угасающий пейзаж. Оно призрачное, нечеткое, без деталей. Вы видите лишь смутный овал своего лица, темные провалы глазниц. Вы видите себя, словно ставшего частью этого умирающего света, частью сумерек. Это жуткое и одновременно невыразимо прекрасное зрелище. Это момент, когда субъект и объект сливаются, когда дистанция между внутренним миром души и внешним миром природы исчезает, и вы оказываетесь вписанным в пейзаж, как дерево, как облако, как камень.

Давайте теперь проследим, шаг за шагом, стадию за стадией, как именно тьма съедает контуры предметов. Это процесс, который занимает, в зависимости от времени года и широты, от пятнадцати минут до получаса, но в нем заключена целая драматургия, целая метафизическая трагедия. Сначала, сразу после того как солнце ушло, но небо еще яркое, мир приобретает странное, почти сюрреалистическое свойство. Он похож на плоский театральный задник. Освещение в этот момент — рассеянное, оно идет со всех сторон, и поэтому тени практически исчезают. Предметы мгновенно теряют свой объем, свою трехмерность, свою скульптурность. Дома становятся картонными фасадами, деревья — плоскими аппликациями из черной бумаги. Это первая стадия утраты правды: мир из полноценного 3D превращается в плоскую, обманчивую 2D-картинку. Реальность начинает симулировать свою собственную репрезентацию. Затем, по мере того как уровень освещенности падает всё ниже и ниже, первой из вещественных качеств сдается фактура. Перестает читаться шершавость коры старого дуба, рябь и микротрещины кирпичной кладки, зернистая текстура асфальта. Наш глаз, переходящий на сумеречное зрение, начинает опираться в основном на палочки, а не на колбочки. Палочки, эти высокочувствительные детекторы света, почти не различают деталей, они отвечают за обнаружение движения и общей, грубой формы. Поэтому город, только что бывший новым и блестящим, мгновенно стареет. Дома-новостройки, облицованные яркой, кричащей плиткой, и старые, облупленные, благородно стареющие здания уравниваются в правах. Исчезает вся косметика реальности, все эти архитектурные излишества, лепнина, краска, штукатурка. Сумерки — великий демократ и беспощадный, гениальный критик архитектурных излишеств и вкусовщины. Они обнажают чистую форму, архетип здания.

Следом тьма берется за цвет, и это самый завораживающий, самый мистический этап. С научной, оптической точки зрения это явление называется эффектом Пуркинье — сдвиг спектральной чувствительности нашего глаза при переходе от дневного (фотопического) к сумеречному (мезопическому) зрению. Красные цвета, еще недавно такие яркие и агрессивные, первыми начинают терять свою светлоту и становятся черными. Они превращаются в густые, матовые, бездонные провалы. Раньше всех исчезает красная герань на балконе, которая днем горела, как сигнальный огонь. Исчезает красная машина, припаркованная у тротуара, словно растворяясь в кислотном синем растворе. Они ныряют в небытие раньше срока, уступая свою видимую энергию другим частям спектра. Зато синие и зеленые оттенки, наоборот, начинают светиться собственным, призрачным, фосфоресцирующим светом. Трава на газоне, которая днем была просто пыльной и жухлой, в сумерках кажется неестественно яркой, изумрудной, будто подсвеченной изнутри каким-то хтоническим сиянием. Мир перекрашивается заново невидимым художником. Это уже не наш привычный, антропоцентричный мир, это декорация к сну, к мифу, написанная холодными, неземными красками. Мы вдруг прозреваем, что цвет — это не свойство объекта, а событие, взаимодействие света и нашего восприятия, и сейчас это взаимодействие дает сбой, открывая изнанку реальности.

Наконец, наступает финальная, самая глубокая стадия: тьма начинает свою трапезу с геометрии и съедает углы. Прямые линии, этот бастион человеческого разума и порядка, перестают быть прямыми. Они начинают вибрировать, смазываться, изгибаться. Острые шпили церквей, антенны на крышах, натянутые провода троллейбусных линий — все эти символы нашей технической цивилизации — растворяются в темнеющем небе, как сахар в стакане с водой. Геометрия, этот последний оплот уверенности, уступает место аморфной, текучей массе. И вот здесь, на этом этапе, наступает критический момент истины, момент, ради которого и затевалось все это представление. Мы вдруг понимаем — не умом, а всем своим существом, — что большую часть дня, да что там дня, всей нашей сознательной жизни, мы живем в мире абстракций. В мире удобных, полезных, но фиктивных конструкций. «Прямой угол» — это всего лишь идея, математическая модель, которую мы, сговорившись, приписываем реальности для удобства ориентирования. В сумерках реальность мстит нам за нашу самонадеянность, за нашу гордыню демиургов, показывая свою истинную, текучую, неопределенную, процессуальную природу. Стоит лишь немного убрать свет — всего лишь слегка изменить электромагнитную обстановку, — и весь жесткий каркас бытия, казавшийся таким незыблемым, вечным, превращается в мягкую, податливую глину, в туман, в мираж. Это великий урок смирения.

Именно эту глину, этот первозданный хаос, месит наше освобожденное воображение. Сурдопереводчик дневного мира, который синхронно переводил нам язык реальности на язык понятий, замолкает. Его услуги больше не нужны, потому что и переводить-то больше нечего. И мы начинаем додумывать реальность сами. Мы становимся со-творцами. В темном, бесформенном пятне на месте парковой скамейки нам вдруг начинает мерещиться сидящий человек, застывший в молчаливом ожидании. В шорохе листвы нам слышится осмысленный шепот, в скрипе ветки — чьи-то шаги. Это время, когда наше ratio, наше дневное, эгоистическое сознание, уходит на второй план, измученное дневной работой, уступая авансцену архаическому, интуитивному, магическому мышлению. Сумерки стирают не только границы между предметами внешнего мира, но и границы внутри нас самих — между «я» и «не-я», между прошлым и настоящим, между реальностью и воспоминанием, между тем, что было на самом деле, и тем, что мы когда-то прочитали в книге. Не зря в мифологии, фольклоре и священных текстах практически всех народов мира именно это время суток считалось особенным, опасным, «часом между волком и собакой» (entre chien et loup), моментом, когда из своих укрытий выходят духи, демоны и тени предков, когда истончается завеса между мирами и открываются врата в иные измерения. Наши предки боялись этого времени не потому, что были глупее, примитивнее или суевернее нас, а потому, что они были несравнимо ближе к природе, к ее ритмам, и тоньше, острее чувствовали эту онтологическую зыбкость, эту уязвимость рациональной картины мира. Они знали наверняка: когда вещи теряют резкость, меняется сама ткань реальности, и нужно быть настороже.