Сергей Патрушев – Слёзы девушки. Белые розы (страница 2)

Алиса почувствовала, как по щеке всё-таки скатилась первая слеза. Горячая, солёная, она медленно проложила дорожку к подбородку и упала на блузку, оставив крошечное тёмное пятнышко. Следом за первой покатилась вторая, третья, и вот она уже плакала навзрыд, не сдерживаясь, не пытаясь сохранить лицо даже перед самой собой. Плечи вздрагивали, дыхание сбивалось, из горла вырывались глухие рыдания, каких она не позволяла себе, кажется, с самого детства.

Она плакала не о том, что осталась одна — одиночества Алиса не боялась. Она плакала о доверии, которое оказалось растоптанным. О вере, которая была обманута. О тех словах, которые теперь, задним числом, казались пустыми и фальшивыми, как дешёвые ёлочные игрушки, блестящие снаружи и пустые внутри. «Ты единственная, ты неповторимая» — сколько раз он это говорил? При каждой встрече, при каждом прощании, в телефонных разговорах и сообщениях, в те моменты, когда они лежали в обнимку и молчали, просто наслаждаясь присутствием друг друга. И каждый раз она верила. Потому что Артём обладал даром убеждения, который не оставлял сомнений. Потому что его глаза сияли искренностью. Потому что она сама хотела верить.

Теперь она понимала, что была ослеплена. Ослеплена его яркостью, его харизмой, его способностью быть центром любой вселенной. Она так увлеклась своей ролью — ролью любимой женщины при неотразимом мужчине, — что не заметила, когда декорации начали трещать по швам. А может быть, их и не было, этих трещин? Может быть, всё рухнуло в одночасье, как карточный домик от дуновения ветра? Может быть, Артём просто встретил кого-то другого? Или действительно разлюбил, и это произошло не вдруг, а постепенно, исподволь, пока она наслаждалась иллюзией стабильности?

Алиса вытерла слёзы рукавом, но они продолжали течь, словно внутри прорвало какую-то невидимую плотину. Она снова посмотрела на букет. Ей захотелось выбросить его в окно, растоптать, разорвать на мелкие кусочки лепестки, сжечь вместе с запиской и развеять пепел по ветру. Но она не могла заставить себя дотронуться до цветов. Словно они были отравлены, словно прикосновение к ним могло её убить. Или, наоборот, словно через эти розы она всё ещё была связана с Артёмом, и, уничтожив их, она окончательно, бесповоротно порвёт эту связь. А она была ещё не готова. Не готова отпустить, хотя отпускать, по сути, было уже нечего.

Она прошла на кухню, налила в стакан воды, но пить не стала — просто стояла у окна, глядя на вечернюю Москву. Город жил своей жизнью — где-то сигналили автомобили, где-то звучала музыка из открытого окна, где-то спешили по своим делам люди, не подозревающие о том, что в одной конкретно взятой квартире только что разбилось чьё-то сердце. Обычный вечер. Обычный сентябрьский вечер, который ничем не отличался бы от сотен других, если бы не эта записка. «Прости. Любовь остыла. Ты достойна лучшего». Интересно, когда он писал эти слова? Когда покупал розы? Когда собирал вещи, чтобы съехать, пока её не было дома? Алиса вернулась из трёхдневной командировки в Санкт-Петербург и обнаружила пустую квартиру и букет на столе. Значит, у него было три дня на то, чтобы спланировать побег. Три дня, в течение которых она, ничего не подозревая, работала, встречалась с клиентами, ходила по Эрмитажу в свободный вечер, думая о том, как придёт домой и расскажет Артёму о своих впечатлениях. Она даже купила ему подарок — смешной сувенирный галстук с видами Петербурга, зная, что он оценит шутку. Теперь этот галстук лежал в чемодане, став ненужным и бессмысленным, как и всё остальное.

Алиса сделала глоток воды. Горло саднило от слёз, голова начинала болеть — подступала мигрень, верная спутница сильных стрессов. Она знала, что ночь предстоит бессонная, что она будет ворочаться с боку на бок, прокручивая в голове последние полтора года, анализируя каждый разговор, каждый жест, каждое слово в поисках того момента, когда всё пошло не так. Она будет искать причину, виноватых, объяснения, которых, возможно, не существует вовсе. А может быть, причина проста и банальна — Артём просто оказался не тем человеком, за которого себя выдавал. Может быть, за ослепительной внешностью и харизмой скрывалась пустота, неспособность к глубоким чувствам, неготовность к настоящим отношениям. Влюбить в себя, покорить, завоевать, насладиться победой, а потом потерять интерес и пойти дальше, к новым вершинам.

Она поставила стакан на подоконник и обхватила себя руками за плечи, словно пытаясь защититься от холода, хотя в квартире было тепло. Ей вдруг стало очень одиноко — так одиноко, как не было никогда в жизни. Раньше одиночество было её осознанным выбором, теперь же оно навалилось на неё помимо воли, оглушило, придавило своей тяжестью. Алиса подумала о том, что завтра придётся идти на работу, общаться с коллегами, делать вид, что ничего не случилось. Рассказывать или нет? Объяснять или хранить молчание? Она не знала. Сейчас она вообще ничего не знала, кроме одного: Артём ушёл. Ушёл, оставив девять белых роз и три предложения, каждое из которых было ножом в сердце.

Слёзы высохли так же внезапно, как и начались. На смену им пришла пустота — глухая, звенящая, всепоглощающая. Алиса медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к кухонному шкафу, и закрыла глаза. Где-то глубоко внутри, под слоями боли, обиды и разочарования, зарождалось новое чувство, пока ещё слабое и неуверенное, но готовое со временем вырасти и окрепнуть. Это была решимость. Решимость пережить этот удар, зализать раны и идти дальше. Но пока, в этот момент, она позволяла себе просто быть слабой. Просто сидеть на полу, обнимая себя за плечи, и слушать, как за окном шумит большой равнодушный город, в котором только что разбилось ещё одно сердце.

Глава вторая. Голоса в тишине

Прошла неделя. Целая неделя, которая промелькнула перед Алисой смазанным пятном, лишённым красок, звуков и смысла. Семь дней, каждый из которых был похож на предыдущий своей безысходной пустотой. Она просыпалась утром с одной и той же мыслью — мыслью о том, что Артёма больше нет. И каждый раз эта мысль обрушивалась на неё с новой силой, словно она узнавала о случившемся заново, словно память услужливо стирала боль на время сна, чтобы утром вернуть её с беспощадной свежестью.

Белые розы по-прежнему стояли на журнальном столике. Алиса не выбросила их, хотя каждый взгляд на букет отзывался тупой болью где-то под рёбрами. Она не меняла воду в вазе, и лепестки начали темнеть по краям, скручиваться, осыпаться на полированную поверхность стола. Засохшие, мёртвые, они напоминали о том, что и её любовь точно так же увяла — не сразу, постепенно, незаметно, пока не превратилась в нечто безжизненное, не подлежащее восстановлению. Записка лежала рядом, и Алиса перечитывала её снова и снова, словно надеясь найти в этих трёх предложениях скрытый смысл, тайное послание, которое объяснило бы всё. Но там были только слова. Простые, ясные, убийственные в своей прямоте.

Она перестала есть на третий день. Просто не чувствовала голода — организм словно отключил эту функцию за ненадобностью, сосредоточив все ресурсы на переживании душевной боли. Коллеги на работе заметили перемены, но Алиса отделывалась общими фразами про усталость, про недосып, про сезонную хандру. Она не хотела, чтобы её жалели. Она вообще не знала, чего хочет. Внутри неё поселилась гулкая, вибрирующая пустота, которая поглощала любые желания, любые стремления, любые попытки вернуться к нормальной жизни.

Работа больше не приносила удовлетворения. Раньше Алиса любила свою профессию — она была архитектором, создавала проекты жилых домов, видела красоту в чётких линиях и продуманных пропорциях. Теперь же чертежи казались ей бессмысленными значками на бумаге, а макеты — бездушными коробками, в которых никогда не будет жизни. Она сидела над очередным проектом, тупо глядя в монитор, и не могла заставить себя пошевелить мышкой. Мысли крутились вокруг одного и того же: как он мог? Почему он ушёл? Что она сделала не так?

Ночами становилось хуже всего. Днём ещё можно было притворяться, надевать маску нормальности, отвечать на звонки, поддерживать видимость существования. Но ночью, когда город затихал, когда в квартире воцарялась тишина, нарушаемая лишь гулом холодильника да редкими звуками с улицы, — ночью Алиса оставалась один на один со своей болью. Она лежала в постели, глядя в потолок, и слёзы сами текли из глаз, беззвучно, непрерывно, до той степени опустошения, когда, кажется, плакать уже нечем, а они всё равно текут.

Подушка Артёма всё ещё хранила слабый, почти исчезнувший запах его волос. Алиса прижималась к ней лицом, вдыхала этот аромат, и воображение услужливо рисовало картины прошлого. Вот они засыпают в обнимку, и его дыхание щекочет её шею. Вот он бормочет что-то во сне и притягивает её ближе. Вот она просыпается раньше него и лежит, глядя на его расслабленное лицо, такое красивое в мягком утреннем свете. Эти воспоминания были пыткой, но она не могла от них отказаться, потому что кроме них у неё ничего не осталось.

На пятый день позвонила Кристина, самая близкая подруга. Они дружили с первого курса института, прошли вместе через многое — через сессии и экзамены, через влюблённости и расставания, через взлёты и падения. Кристина знала Алису лучше, чем кто-либо, и по голосу сразу поняла: что-то случилось. Серьёзное. Такое, о чём нельзя молчать.