Сергей Патрушев – Сияние бездны (страница 2)

И на этом фоне самым поразительным явлением природы, своеобразным посланием, обращённым лично к нам, предстаёт зебра. Она не пытается выбрать сторону. Она не белая с чёрными полосами и не чёрная с белыми. Она — само воплощение неделимого единства противоположностей, живой парадокс, скачущий по африканской саванне. Каждая зебра носит на себе уникальный узор, неповторимую карту пересечения тьмы и света, и в этом её высшая мудрость. Она не ассимилирует тьму светом и не позволяет свету погаснуть во тьме. Она держит их в динамическом равновесии, и именно эта полосатость делает её невидимой для главного хищника — мухи цеце, переносчика сонной болезни. Вот она, глубочайшая метафора! Сонная болезнь духа, апатия, потеря смысла — вот что грозит тем, кто не может принять свою двойственность, кто пытается быть либо морально стерильным белым, либо цинично-депрессивным чёрным. Полосатость души, принятие её сложной, противоречивой природы — вот единственная защита от экзистенциальной тошноты. Жизнь, как и зебра, не сводится к простому ответу. На вопрос «Жизнь — это белое или чёрное?» можно лишь улыбнуться в ответ. Она — динамическое чередование, мерцание, дышащий узор.

Творчество также рождается из этой плодотворной бездны. Художник, поэт, музыкант всегда работают на границе. Они ныряют в чёрные воды бессознательного, в ту область внутреннего хаоса, где нет имён и форм, где всё кипит и бурлит в нерасчленённом виде. Это мучительное, часто опасное путешествие, путешествие Орфея в Аид за своей Эвридикой. Там, в этой чёрной пустоте, художник не видит ничего, но он слушает. Он слушает ритмы, шорохи, стоны, безмолвную музыку сфер, которая не слышна на поверхности дня. А затем он возвращается, и его возвращение — это акт белого творения. Он приносит из тьмы нечто, чего никогда раньше не существовало. Он облекает бесформенный, чёрный трепет в плоть слов, в тяжесть красок, в архитектуру звуков. Чёрный уголь мысли, спрессованный чудовищным давлением страдания или восторга, в один миг превращается в белый, сияющий алмаз завершённого произведения. Но гений художника — не в сиянии алмаза самом по себе, а в нашей способности, глядя на этот алмаз, вспомнить о том чёрном угле, о той первозданной тьме, из которой он был рождён. Великое произведение искусства всегда хранит память о ночи. Оно словно подсвечено изнутри неким внутренним, тёмным светом, недоступным для подражателей. Поделки ремесленников — просто белые камешки, блестящие, но лишённые объёма, лишённые той живой, пульсирующей тьмы, которая смотрит на нас из глаз Джоконды или звучит в последних, незавершённых квартетах Бетховена.

Но если мы от макрокосма творчества обратимся к микрокосму самого слова, мы увидим ту же нерасторжимую связь. Возьмём белый лист бумаги и чёрные чернила. Разве это не совершенная модель нашего существования? Белое поле — это чистая потенция, то самое безмолвие, о котором мы говорили вначале. Оно пугает своей нетронутостью, своей бесконечной свободой, которая может так и остаться бесплодной пустыней. И вот мы макаем перо в чёрную жидкость, в эту сгущённую тьму нашего внутреннего космоса, и наносим первую линию. Букву. Штрих. Мы наносим рану на безупречное белое тело бумаги, мы нарушаем его целомудренную тишину. Но именно это нарушение, это вторжение тьмы и рождает смысл. Без чёрных знаков белый лист — ничто, пустая возможность. Без белого фона чёрные знаки — хаотическое нагромождение, неразборчивая клякса. Только вместе, только в напряжённом контрасте друг с другом они и создают ту вселенную смысла, которую мы называем текстом. Судьба человека — это точно такой же текст, который мы пишем чёрными чернилами своих поступков, ошибок и прозрений на белом листе отпущенного нам времени. И только от нас зависит, что сложится из этих знаков: стройная поэма, путанный роман, страшная трагедия или просто случайный набор слов, бессмысленное царапанье, за которым не стоит ни мужества заглянуть в свою тьму, ни дерзости явить эту тьму в преображённом, светоносном виде.

Смерть в этом контексте — самый загадочный переход. Наивное, «белое» сознание видит её как абсолютно чёрную, как необратимое угасание света, как возвращение в изначальную бездну, откуда нет возврата. Это представление продиктовано страхом, животным ужасом перед исчезновением белого «я». Но если мы принимаем философию единства, картина усложняется. Если жизнь — это напряжённая вибрация между белым и чёрным, то смерть — это не просто падение в чёрное. Это снятие самого напряжения. Это момент, когда волна, бежавшая по поверхности океана, возвращается в океан, когда капля белого сознания вновь растворяется в чёрном море бессознательного. Но растворяется ли она без следа? Неужели уникальный узор нашей «зебры», неповторимый рисунок нашей души, исчезает, как будто его никогда не было? Здесь мы вступаем в область чистой веры или чистого экзистенциального бунта. И самая высокая мудрость, возможно, заключается во взгляде на смерть как на переход в иное качество, где различие между белым и чёрным больше не имеет значения, потому что они, наконец, достигают того синтеза, которого были лишены в жизни. Этот синтез мы не можем помыслить, не впадая в противоречия, потому что наше мышление само есть продукт этого разделения. Смерть есть то неведомое, где чёрное перестаёт быть цветом траура, а белое — цветом жизни. Где они сливаются в нечто абсолютно новое, для чего у нас нет и не может быть имени. Может быть, это то абсолютное, непостижимое «сияние тьмы», о котором в экстазе писали великие мистики, пережившие опыт клинической смерти или глубочайшего медитативного погружения. Сияние, которое не ослепляет, а, напротив, — дарует зрение подлинное, то, которым мы смотрим не на внешние формы, а на саму суть вещей.

И всё же мы пока здесь. Мы стоим на тонкой границе, на линии горизонта, где чёрная земля встречается с белым небом. В наших лёгких смешивается холодный воздух ночи и первый тёплый луч зари. Сердце наше, этот неутомимый бело-чёрный маятник, отбивает ритм нашего краткого пребывания. И каждое его «тук» — это согласие на жизнь, а каждое «так» — это приятие неизбежной смерти. В этом стуке — вся наша природа: чёрная кровь, венозная, уставшая, несущая отработанные шлаки, устремляется к свету, к лёгким, чтобы очиститься и стать алой, живой, бегущей навстречу миру. Мы устроены так, что сама наша физиология — это непрестанная литургия преображения тьмы в свет и света во тьму. И научиться жить осознанно — значит научиться слышать эту литургию внутри себя. Не пытаться заглушить её шумом белого дня или наркотическим сном чёрной ночи, а слушать её тихую, неумолимую музыку. В этой музыке — и наше величие, и наша обречённость. Мы — те, кто призван светом во тьму, чтобы в этой тьме зажечь свой маленький, дрожащий на ветру вечности, но такой бесконечно дорогой огонёк. И пусть он не в силах разогнать весь мрак мироздания, его свет делает видимым лицо стоящего рядом, он освещает страницу книги, он позволяет не споткнуться о камень на пути. В этом и есть, быть может, конечный смысл нашего разговора о белом и чёрном. Не в победе одного над другим, а в рождении того уникального, неповторимого свечения, которое возникает только там, где признанная и принятая тьма встречается с мужественным и смиренным светом. Это свечение и есть то, что мы, запинаясь, называем душой, человечностью, любовью. И пока оно длится, пока длится это хрупкое, парадоксальное равновесие между бездной и небом, мы живы. По-настоящему живы.

Глава вторая. Психология тени и луча

Первое, что мы должны понять, спускаясь вглубь собственной психики, — это то, что белое и чёрное являются не просто символами, а самыми настоящими архетипами восприятия, теми осями координат, на которых держится всё здание нашего внутреннего мира. Психика человека — это не чистый лист, на котором опыт пишет свои письмена. Она изначально структурирована этим фундаментальным контрастом. Ещё до того, как младенец научится узнавать лицо матери, его глаз, его древний, рептильный мозг уже реагирует на смену тьмы и света. Эта первая, примитивная реакция становится тем ядром, вокруг которого впоследствии нарастут сложнейшие психологические комплексы, страхи, надежды и вся та величественная и пугающая архитектура, которую мы называем личностью. Психологический смысл белого и чёрного кроется не в культурных напластованиях, хотя они и важны, а в самом первичном бульоне нашего существа, где тьма означала угрозу, а свет — спасение, где ночь таила хищников, а день давал возможность ориентироваться и действовать. Этот эволюционный груз мы несём в себе по сей день, и он определяет нашу жизнь куда сильнее, чем мы привыкли думать.

Начнём с чёрного. В психологическом измерении чёрное — это то, что находится за порогом сознания. Это колоссальная, неисследованная область, которую Карл Густав Юнг назвал Тенью. Но Тень в юнгианском смысле — это не просто отсутствие света, это живое, активное, дышащее образование. Это та наша часть, которую наше сознательное «я», наша Персона, обращённая к миру своей белой, социально приемлемой стороной, не желает признавать. С самого детства нас учат быть хорошими, светлыми, добрыми. Нам говорят: не злись, не жадничай, не завидуй, не желай. Но все эти чувства никуда не исчезают. Будучи изгнанными с освещённой сцены сознания, они отправляются в ссылку, в подвал души, в чёрную область Тени. И там, в темноте, они не умирают, а, напротив, набирают силу, подобно диким, голодным зверям, посаженным в клетку. Чем ярче и безупречнее старается быть наша Персона, чем сильнее мы заливаем себя белым светом социальных ожиданий, тем гуще, плотнее и опаснее становится наша Тень. Это фундаментальный психологический закон: сила Тени прямо пропорциональна силе света, который её отбрасывает.